И в этом молчании — целая вселенная. Его взгляд — тяжёлый, тёмный, прожигающий насквозь — говорит больше, чем любые слова. Он смотрит так, что у меня подкашиваются колени ещё до того, как он коснётся меня. А берёт он меня жёстко, властно, с какой-то первобытной мужской силой, которая лишает воли. Но после он всегда держит за руку, пока я засыпаю. Не выпускает. Даже когда я уже в дремоте, я чувствую тепло его пальцев, переплетённых с моими.
Я люблю их. Боже, как я люблю их. Это чувство было настолько огромным, что не помещалось в груди, разрывало рёбра, требовало выхода. И завтра я скажу об этом всему учёному совету. Плевать на диссертацию. Плевать на карьеру. Плевать на последствия.
В три часа ночи экран телефона вспыхнул в темноте.
Сообщение от Марка: «Ты не спишь?»
Я ответила: «Нет».
Спустя минуту: «Я тоже. Думаю о тебе. Лежу и смотрю в твой потолок у себя в голове».
Через минуту — от Дениса: «Завтра всё будет хорошо. Мы вместе. Даже если они будут орать. Мы просто будем рядом».
Потом — от Артёма: «Я рядом. Всегда. Даже если они нас разлучат физически, я всё равно буду рядом. Помни это».
Я прижала телефон к груди, чувствуя, как вибрация уходит в рёбра, и улыбнулась в темноту. С ними я могла всё. Даже то, что казалось невозможным.
Утром я стояла перед зеркалом и собирала себя заново.
Самая строгая юбка — до колена, никаких разрезов. Самая закрытая блузка — глухой ворот, длинные рукава. Волосы — в тугой пучок на затылке, ни одного выбившегося локона. Макияж — минимальный, скорее маскирующий, чем украшающий: тональный крем скрыл синяки под глазами, бесцветная помада стёрла с губ их следы.
Я должна была выглядеть не как любовница, опозорившая университет. Я должна была выглядеть как профессионал, которого травят. Как жертва обстоятельств. Как человек, который не даст себя сломать.
В универ я приехала за час до заседания. Холл встретил меня стерильной тишиной и гулкими шагами по мраморному полу. Я чувствовала взгляды физически — как лёгкие уколы в спину. Охранник на входе, всегда приветливый, сегодня посмотрел на меня с болезненным любопытством, чуть дольше задержав взгляд на моём лице. Секретарша на первом этаже сделала вид, что не заметила, но я видела, как её палец завис над кнопкой селектора, а глаза скользнули в мою сторону, полные жадного интереса.
Все уже знали. Все уже обсуждали. Утро пятницы началось не с планерки, а с обсуждения моей постели.
Я поднялась на третий этаж, к актовому залу. Дверь была распахнута, внутри уже суетились технички, расставляя стулья строгими рядами. Запах полироли и пыли смешивался с предчувствием суда.
— Алина Валерьевна? — голос декана ударил в спину резче, чем я ожидала.
Я обернулась. Сергей Иванович стоял в конце коридора, хмурый, озабоченный, с папкой, прижатой к груди, словно щитом.
— Сергей Иванович, — я подошла, стараясь держать спину прямой.
Он огляделся по сторонам — жест, которого я никогда раньше за ним не замечала, — и понизил голос до конспиративного шёпота.
— Я хотел поговорить с вами до заседания, — начал он. — У вас есть возможность всё отрицать. Сказать, что фотографии — монтаж. Что вас оклеветали конкуренты. Я знаю несколько примеров, когда это срабатывало.
— Но это неправда, — сказала я тихо.
— Я знаю, — он поморщился, как от зубной боли. — Но это может спасти вашу карьеру, Алина Валерьевна. Вы талантливый педагог. Я не хочу терять такого специалиста.
— А их? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Студентов? Если я всё отрицаю, что будет с ними?
Декан помолчал. Секунда, другая. Я видела, как в его глазах что-то щёлкает, пересчитывая варианты.
— Если вы отрицаете, их тоже не тронут, — сказал он наконец. — Нет доказательств — нет дела. Фотографии можно объявить монтажом, видео — дипфейком. Отцы Северцева, Романова и Соболева имеют большое влияние в этом городе. Они не заинтересованы в скандале. Они надавят на комиссию, и дело замнут.
— А если я признаюсь?
Он вздохнул тяжело, по-стариковски.
— Тогда вас уволят по статье. Их отчислят. И родители… — он сделал паузу, подбирая слова. — Родители Северцева, Романова и Соболева сделают всё, чтобы этот скандал уничтожил всех, кто в нём замешан. И вас в первую очередь. Они не простят того, что их сыновья… что их сыновья оказались в центре такой истории.
Я смотрела на декана и видела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Сочувствие. Настоящее, живое сочувствие, смешанное с бессилием.
— Вы советуете мне врать? — спросила я, хотя ответ уже знала.
— Я советую вам подумать о себе, — ответил он твёрдо. — Вы хороший преподаватель, Алина Валерьевна. Я не хочу вас терять. И я знаю, что вы не… что вы не охотница за студентами. Я видел, как вы работаете. Это жизнь.
— А если я не хочу врать? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.
— Тогда… — он развёл руками. — Тогда я ничем не могу вам помочь. Только если не считать моральной поддержкой. Но моральная поддержка, сами понимаете, диссертацию не защитит.
Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах табака и старого одеколона. Я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед, чувствуя, как под рёбрами разрастается холодное, тяжёлое спокойствие.
Врать или быть честной? Спасти себя или идти до конца?
Я закрыла глаза и увидела их. Марка — с его горящими глазами и стиснутыми зубами. Дениса — с его вечной улыбкой и записками в конспектах. Артёма — с его молчанием и рукой, которая держит мою даже во сне.
Я вспомнила их слова, присланные в ночи: «Мы вместе».
Если я сейчас всё отрицаю, я предам их. Предам то, что у нас есть. Предам любовь, которая стала не просто смыслом моей жизни, а единственной реальностью, в которой я хотела существовать.
Выбор был сделан. Я почувствовала это так же ясно, как чувствовала их пальцы на своей коже.
Глава 19
Заседание началось в десять.
Актовый зал был полон до отказа — казалось, сюда пришли все, кто имел хоть какое-то отношение к университету. Члены учёного совета в строгих костюмах, приглашённые эксперты с каменными лицами, несколько любопытных
