уже папарацци начинают следить за нами, да и надоедливые фанаты все прибывают и прибывают. Последняя неделя, оказалась самой ужасной, толпа фанатов, которые дежурили и днем, и ночью под окнами нашего отеля, то и дело скандировали мое имя, и просили выйти на балкон, как это было в Неаполе. Но мегафона у меня, к сожалению, не нашлось. Мы не покидали свой номер.
— О, Боже! Посмотри, что они творят! — восклицала я прячась за шторкой, — Как обезьяны!
Люди и вправду лезли по деревьям, чтобы заглянуть в окна. Но славу Богу, до нашего седьмого этажа им не долезть. Саша вообще боялся подходить к окнам. Ближе к восьми вечера у него зазвонил мобильник.
— Алло, — его веселое лицо, через мгновение помрачнело. У меня тут же закололо в груди, от предчувствия чего-то плохого. Он молча отключил телефон, и попросил меня присесть на кровать.
— Что случилось? — встревоженно спросила я. С каждой секундой его молчания, мое сердце сжималось в комок все сильнее.
— Твоя мама, — он взял меня за руку, и тоже сел рядом.
— Ну не томи, — я резко встала. Меня кинуло в жар.
— Она умерла, — еле слышно закончил он.
Эти слова отдались во мне ударным эхом. Вокруг все потемнело.
— Что? — не верила я. Дыхание перехватило, коленки затряслись, кажется, вот-вот и я рухну в обморок, — Как умерла? — из моих уст выходил не мой голос, чьй-то крысиный писк. Стало дико.
— Сядь, милая, сядь! — испугался Саша, он обхватил меня за талию и усадил обратно.
— Она… сгорела в своем доме… — на выдохе произнес он, словно его слова что-то меняли.
В это момент темнота пронзала мозг, и я отключилась.
Удар, оказался настолько сильным, что несколько дней, я вообще не могла говорить. Просто смотрела в одну точку и все. Я не помню, как мы вернулись обратно в Россию. Я опять винила себя. Вновь и вновь продолжая корить, за то, что не общалась с матерью столько лет. Я плакала от любого воспоминания о ней, а вспоминала о ней я каждую секунду. Саша видел, как мне плохо и всячески пытался помочь. Он все время находился рядом, и я благодарна ему за это.
Схоронив мать, я поехала на место пожара. Дом был почти целым, выгорела только задняя сторона дома. Эксперты пришли к выводу, что виной пожара стала не потушенная сигарета. После смерти отца она стал много курить. И ведь я это знала, но ничего не сделала, чтобы предотвратить случившееся. То, что я испытывала, можно было сравнить с казней самой себя, которая происходила день из-за дня.
Я бродила по сгоревшему дому. Все стены были в копоти. Лестница почти целая. Я поднялась на второй этаж, в свою спальню, через балкон, которой, я когда-то сбежала. Там все было точно так же, как и при мне. Мама ничего не изменила. Возможно, она ждала, что я когда-нибудь вернусь. Уверенна, что ждала.
На полу валялся старый альбом, из которого высыпались фотографии, и вырезки из статей с моим изображением. Я нагнулась и собрала их обратно. Моя мать всегда помнила обо мне. Невыносимая печаль, которая родственна со смертью, засела во мне. Какая же я все-таки тварь! Я ведь забыла о ней! И если бы не Саша, я бы даже не знала, о ее смерти.
Мне было противно от самой себя. Теперь ничего не вернуть. Внутри образовалась пустота.
Но как всегда меня спасла работа. Я ушла в творчество, отдав все свои страдания в музыку. Правда эта пустота, образовавшаяся во мне, никуда не делась.
Каждую ночь, я ждала, когда призрак мамы явится ко мне, чтобы поговорить. Я надеялась на это. Но она не приходила. Возможно, она так же ждала и меня когда-то. В день моей свадьбы, она приходила попрощаться. А я! А я не смогла уделить ей и пяти минут.
Глава XIII
Шли дни, а время, которое должно лечит, не торопилось ставить свои пилюли.
— Я приношу вам свои глубочайшие соболезнования, — сердечно говорил ведущий, держа ладони на своей груди в области сердца. Меня пригласили на передачу, чтобы почтить смерть матери, — Я понимаю, вам сейчас очень нелегко, но все же расскажите, какой она была, — ведущий взял меня за руку, — Сейчас, самое главное выговориться, не держать в себе, — с заботой говорил он, — Я знаю, насколько вам одиноко и тяжело. Я тоже потерял мать. И я знаю, какая пустота образуется внутри.
От его слов у меня побежали мурашки.
— Ну… — слова не хотели произноситься. Я вспомнила, о том зачем я сюда пришла. Чтобы опровергнуть слухи, о том, что моя мать спилась, — Она всегда была доброй и внимательной, — голос задрожал. В памяти всплыли моменты из прошлого, как моя мать швыряет в меня, все что попадается под руку, и кричит неистовым криком, что знать меня больше не желает, — Любящей мамой и женой… — я говорила медленно, выдерживая паузы, не потому что мне нечего было сказать, а потому что я уже была не в этой студии, и ни с этими людьми, — Она была самым дорогим для меня человеком, — по лицу ползли горячие слезы, — Я любила ее…
— Говорят, что вы не общались со своей мамой несколько лет. Почему? Если не секрет, — голос ведущего звучал где-то далеко, практически не слышно.
Я буквально провалилась в события, того кошмарного дня. Отец с простреленной головой лежит в луже крови… меня допрашивает Бегелев, с бесом на голове…мать кричит: «Чертова сука! Ненавижу тебя! Ненавижу!» … как я прыгаю с балкона, и прячусь в лесу.
Все это время я боялась вернуться, потому что не знала, простила она меня или нет.
— Если это очень больная рана, то не рассказывайте об этом, — произнес ведущий, увидев мой взгляд.
Я говорила, что-то еще, типа: «Любите своих родителей, они у нас одни и т. п.»
После съемки ко мне подошел Валера — журналист. Странно, что он не вставил свои комментарии, как он это делал обычно. Но, похоже, что уйти, не сказав, мне какой-нибудь гадости не в его стиле.
— Соболезную, — искренне произнес он.
Я кивнула. Мы находились в гримёрке. Я вытирала слезы платком.
— Я представляю, как вам сейчас тяжело… — начал он.
— Да, — кивала я. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать, тем более о своей матери.
— Вы, наверное, места себе не находите…
— Что вы себе возомнили? — вдруг произнесла я, сама от себя не ожидая.
— Простите? — опешил он.
— Что? Пришли выяснить сенсацию? С диктафончиком, поди? — я
