— Элизабет? — раздался хрипловатый голос Николаса Уорринга.
Элизабет не видела его, но догадывалась, что он стоит на тропинке всего в нескольких футах от нее. Она слышала его тяжелое дыхание, но не могла заставить себя взглянуть на него.
— Уходите, — прошептала она. — Прошу вас… уходите.
Он не ответил. Прошло несколько долгих секунд. Наконец Элизабет обернулась: Николас по-прежнему стоял на дорожке.
— Простите меня, — проговорил он. — О Господи! Как мне жаль, что все так получилось!
Элизабет покачала головой. Сердце болело невыносимо, словно Николас растоптал его. Но он не должен догадаться, какую сильную боль причинил ей. Она вскинула голову и гордо выпрямилась.
— Вы говорили, чтобы я сидела в своей комнате. Нужно было… вас послушать.
Она прерывисто вздохнула, надеясь, что в темноте не видно ее залитого слезами лица. Ну как, как он мог с такой страстью целовать ее в саду, а потом заниматься любовью с совершенно незнакомой женщиной?!
Николас сделал к ней шаг и протянул руку, словно собираясь коснуться ее. Элизабет вся сжалась, и рука его упала.
— Элизабет, прошу вас… Я знаю, что вы обо мне думаете, и не виню вас. — Голос его прозвучал хрипло, словно ему больно было произносить каждое слово. — До тех пор пока не увидел в дверях вас, я и не подозревал, насколько низко пал.
Элизабет не ответила. У нее было единственное желание: чтобы он ушел.
— Вы меня предупреждали, — повторила она, ненавидя себя за то, что не послушалась, что позволила себе думать о графе лучше, чем он есть на самом деле. — Я сама во всем виновата. — И с ужасом услышала, как дрогнул ее голос. — Я не должна была спускаться вниз.
В глазах Николаса промелькнула какая-то искра. Он крепко сжал кулаки, но не двинулся с места.
— Да, вы не должны были, — тихо проговорил он. — А я не должен был развлекаться в этом доме, в моем родовом поместье, с проститутками. Могу лишь пообещать вам, что с первыми лучами солнца ноги их здесь не будет. И еще я даю вам слово, Элизабет, что больше ничего подобного в этом доме не случится.
Элизабет молча смотрела на него, стараясь не вспоминать, как рыжеволосая публичная девка ласкала его шею, как рука его теребила ее соски.
Николас поднял голову вверх, взглянул на темное ночное небо, потом перевел взгляд на Элизабет. Она понимала, что, как ни старается скрыть боль, чувствовать которую вообще не имеет права, та явственно читается у нее на лице.
— Мне даже думать не хочется о том, что вы видели всю эту мерзость, происходящую в комнате. — Он помотал головой, и лицо его исказила гримаса боли. — Я даже не хотел ее, — добавил он так тихо, что Элизабет едва расслышала.
Она вытерла щеки.
— Тогда зачем же вы…
— Я думал, это поможет мне забыть… — полным раскаяния голосом прошептал граф. — Надеялся, что перестану думать о женщине, которую страстно желаю, но не могу иметь.
Сердце Элизабет сжалось.
— Леди Дэндридж… — уныло проговорила она.
— Нет, Элизабет. — Пронзительный взгляд его серебристых глаз, казалось, видел ее насквозь. — Женщина, которую я страстно хочу, — это вы.
У Элизабет на секунду остановилось сердце, и стало нечем дышать. Наконец она едва слышно прошептала:
— Я? И поэтому вы меня целовали в саду?
— Я был зол на вас тогда… Но в общем-то да, я поцеловал вас именно поэтому.
Элизабет отвернулась.
— Трудно поверить, что вы занимались любовью с той женщиной, потому что хотели меня.
Он проследил за ее взглядом — через весь сад до высокой каменной стены, — потом снова взглянул на Элизабет.
— Я хочу вас, Элизабет. Хочу с тех пор, как впервые увидел вас. И я занимался любовью с той женщиной, потому что я дурак.
Элизабет молчала. Она глядела на Николаса и старалась убедить себя, что лицо его сведено вовсе не судорогой боли.
— Я знаю, что испугал вас. Не бойтесь, Элизабет, я никогда не воспользуюсь преимуществом своего положения. Я не хочу вас обидеть, Элизабет. И я сделаю все, чтобы этого не произошло. Сегодня… сегодня я совершил ужасную ошибку.
Элизабет по-прежнему молчала.
— Надеюсь, со временем вы найдете в себе силы простить меня.
Он постоял еще несколько минут, показавшихся Элизабет вечностью, и, повернувшись, зашагал к дому.
Элизабет смотрела ему вслед, чувствуя, будто из нее вынули сердце. Он хочет ее… Так же как она хочет его. Впрочем, Элизабет понимала, что ее влечет к графу не просто желание, а нечто большее. Подобно Мириам Бичкрофт и дюжине других женщин, она пала жертвой обаяния Беспутного графа.
Элизабет устало поднялась со скамьи. Ноги у нее все еще дрожали. Перед глазами стояла картина: Николас в объятиях рыжеволосой девки.
Глава 7
Возвращаясь домой после поездки по окрестностям, Ник пустил своего черного арабского скакуна в галоп. Уже почти стемнело, на небе появилась луна, но для него день был еще далеко не закончен. По приезде домой Ника ждала целая кипа бумаг, которые он намеревался просмотреть.
Лошадь въехала на вершину холма, и Ник глянул вперед: огромный каменный дом источающими золотистый свет окнами был издалека похож на большой маяк. Ник всю неделю заставлял себя работать до изнеможения. Он настолько уставал, что все тело ломило, и казалось, еще немного — и он замертво свалится от переутомления.
Но ничего не помогало. Даже каторжный труд не мог стереть из его памяти образ Элизабет, ее искаженное болью лицо, когда она стояла на пороге розовой гостиной, глядя на происходившую в ней мерзость.
То, что она увидела его с проституткой, заставляло Ника чувствовать себя самым что ни на есть низкопробным мерзавцем, таким как Сент-Джордж и Ричард Тернер-Уилкокс. Снискав себе в глазах общества отнюдь не лучшую репутацию, сам Ник считал себя человеком порядочным. То, что хорошо для его дружков, ему не годится, знал он. Обнаружив по возвращении в Англию, что высшее общество от него отвернулось, он начал играть роль, которую ему отвели, роль Беспутного графа, выказав тем самым презрение к людям, сделавшим его изгоем.
Когда Элизабет поселилась в его доме — а может быть, это его еще и подстегнуло, — он решил продолжать в том же духе. Но ему и в голову не могло прийти, что все зайдет так далеко.
Николас мчался по зеленым холмам своих владений, а очаровательное, залитое слезами лицо Элизабет стояло у него перед глазами. Двумя днями раньше он целовал ее нежные, упоительно сладостные губы, прижимал к себе ее стройное тело. То, что после этого он позволил себе ласкать рыжую проститутку, можно расценить как самое подлое предательство, да в некотором смысле так оно и было.
Элизабет была наивной девушкой. Он развеял ее иллюзии. Она увидела его таким, каким он едва не стал.
