— Вы ведь курите? — Обращаясь ко мне, мама скорее утверждала, чем задавала вопрос.
— Нет. — Я была обескуражена и, конечно же, не ожидала такого приема, попросту была к нему не готова. Сергей ни о чем меня не предупредил. Кстати, потом выяснилось, что у Сережи вся семья была курящая. Даже мама в молодости курила. Теперь они были очень пожилые, болезни не позволяли никаких излишеств.
— Вы знали, что у Сергея была невеста? — Мать мужа просто наезжала на меня как танк.
— Нет.
Я стояла в верхней одежде. Мне даже никто не предложил сесть.
— Где вы с ним познакомились? — Это походило на допрос с пристрастием.
— На улице, возле Белого дома, то есть нет, сначала в троллейбусе. — Я паниковала и несла чушь.
— Леша, ты подумай, что за нравы, они познакомились на улице! — Обращаясь к мужу, свекровь всплеснула руками.
— Леночка, мы с тобой тоже не в царских палатах узнали друг друга, — напомнил отец Сергея.
— Какие были времена! При чем тут царские палаты! — Профессорша выходила из себя.
— Мы с Сережей три ночи провели возле Белого дома и… полюбили друг друга.
Это был мой конец. Худшего я произнести не могла.
Всю оставшуюся жизнь они будут считать, что я их политический враг и что я втянула их мальчика в революцию, и вообще в том, что в стране начались беспорядки, виновата тоже я и мне подобные.
Когда Сережа взял к себе на работу мужа сестры, Анатолия, бывшего секретаря комсомольской организации какого-то никчемного, одного из тысяч бесполезных НИИ, попросту пожалел, а может, Серафима настояла, моей жизни наступил конец. Внешне Анатолий был плакатный красавец: зачес густых волос назад, искрящиеся правдивые глаза: «Даешь пятилетку в три года!» В новых условиях он оказался серой совковой мышью, кроме как общественной работой ничем заниматься не мог. Комсомольского лидера одним из первых выгнали со старой работы, потому что предприятие преобразовалось в акционерное общество. Людей начали в действительности оценивать по способностям и по труду. Замечательному коммунистическому лозунгу он не соответствовал. Работать не любил, а способности оставляли желать лучшего. Выходец из пролетарской семьи, Анатолий, видно, польстился на профессорскую дочь. Родители приняли комсомольского вожака с распростертыми объятиями.
Сергей в своем новом предприятии дал ему приличную зарплату и должность.
Однако Серафима считала, что он достоин большего. Она звонила мне и требовала повышения зарплаты и сокращения рабочего дня мужа.
— Это ты так влияешь на Сергея, поэтому Толик торчит как проклятый на работе. А эти жалкие гроши, что он приносит, на них ничего невозможно купить!
Однажды, не выдержав, я ответила:
— Пусть он уволится и уйдет в другое, хорошее место.
— А-а, — разоралась она, — я знала, что это твоих рук дело. Это ты подговариваешь Сережу, чтобы он его выбросил с работы.
Так продолжалось до тех пор, пока она не узнала, что мы расстались. Кому она звонила потом, я не знаю.
Вот теперь решила вновь избрать меня мишенью. Мне бы следовало послать ее, как я однажды уже сделала, когда она довела до инфаркта собственного отца.
Жившим на профессорской даче родителям в начале девяностых талоны на сахар выдавались по месту прописки, в домоуправлении дома, где мы начали с Сережей свою совместную жизнь. Я, получив очередные талоны на всех, передала половину Сергею. Он должен был отовариться и завезти сахар родителям, но не успел и уехал в командировку. Слава Богу, вспомнив, я взяла свой сахар и, беременная, потащилась на электричке к престарелым родственникам. Встретили они меня глухой стеной молчания, однако я терпела, потому что свекру было уже совсем плохо. Я видела это, как врач. За ними ухаживала женщина, которую нанял Сергей. Она рассказала мне, что, не дождавшись сына, старый профессор накануне моего визита поехал к Серафиме за сахаром. Она жила недалеко от вокзала, куда приходила дачная электричка.
— Звонить со станции тяжело, автоматы все выломаны, — жаловалась домработница. — Я его отговаривала, мы бы обошлись, но хозяйка злилась, капризничала, ей все не сладко, ругалась на вас, говорила, что вы всему виной.
Я даже не оправдывалась, объяснения посчитала бесполезными, все равно я крайняя.
— Когда свекор заявился к Серафиме, то был уже никакой… — продолжила рассказ домработница.
Стояло жаркое лето. Серафимы не было дома, только Анатолий; выслушав жалобы отца, прошелся по мне, мол, я всему виной, припрятала талоны, а Сергей пригрел на груди змею. Однако старому, еле дотащившемуся до них тестю в сахаре отказал: «Симочка сварила варенье, весь сахар и ушел», — правдиво глядя в глаза профессору, отрапортовал он. Так старик и вернулся на дачу ни с чем.
Я видела, что тесть очень подавлен. Отказ зятя подействовал на него больше, чем физическая нагрузка. Я измерила давление и послушала сердце. Убедившись, что он плох, вызвала «скорую помощь» и отправила его в больницу.
А потом, не выдержав, помчалась к Серафиме домой и устроила скандал. Сказала, что в злобе ко мне она загоняет в гроб отца. Моя золовка мне этого не простила и после смерти родителей подло отомстила.
Сережа долго мыкался, пока добился места на кладбище для отца. Ритуальные проблемы в те времена казались неразрешимыми. Так же сложно было добыть надгробие.
Памятник в те времена невозможно было купить ни за какие деньги, и его доставал, конечно же, Сережа через десяток знакомых. Камень доставляли с какого-то уральского карьера. Ждали долго. Свекровь не дождалась.
Когда он пришел, Серафима втайне от нас заказала эпитафию: «Любимым родителям от дочери и зятя», чтобы все знали — памятник от них. Я возмущалась, но Сережа махнул рукой:
— Вот будешь меня хоронить, напишешь что пожелаешь.
Старше меня на десять лет, он собирался прожить со мной до смерти. А не вышло!
Глава четырнадцатая
Дело с пропавшим черным ящиком самолета не двигалось с мертвой точки.
Меня так же, как и Андрюшу, вызвали в службу, занимающуюся расследованием аварий на воздушном транспорте. Во всяком случае, человек в летной форме, беседующий со мной, представился именно так.
Мне вовсе не хотелось отвечать на его вопросы. Тем более я действительно ничего не знала. С того момента, как я ушла жить к коллеге-медсестре с одним чемоданом в руках (позже я собиралась забрать еще кое-какие вещи, а также сына, но все вышло по-другому), так вот с того самого момента я не знала ничего о жизни своего мужа. Женя-Джек уже занял в моем сердце вполне определенное место. А копаться в старом не хотелось.
