и изобретать, но, пока ты в буквальном или переносном смысле не выйдешь со своим достижением на площадь, тебя никто не услышит. Поэтому существование востребованного ученого тесно связано с публикациями его работ в различных изданиях. Из этого состоит их жизнь.
– Но неужели философам это не интересно? Вашей братии совершенно нечего больше сказать человечеству? – усмехнулся Дэннис.
– Отнюдь! Промышленная революция ставит перед человеком много вопросов, на которые еще только предстоит ответить. Например, весьма актуальна проблема связи между явлениями и предположениями – и наблюдениями за ними. Можно ли получать научные знания таким способом? Есть ли место универсальных категорий и понятий в науке? К тому же мы совсем не знаем, что именно движет и руководит человеком, каким образом зависят друг от друга разум и организм. Можно ли рассматривать разум исключительно с точки зрения физиологических процессов? А какую роль, скажи мне, играет свобода воли? Существует ли она, или поступки человека определяются только внешними факторами? Но тогда мы должны вспомнить о морали, верно?
Эшберри покорно кивнул, щурясь на ярком солнечном свете.
– Недостаточно просто определить, что хорошо, а что плохо.
– То есть? – удивился Дэннис.
– Проблема в том, что ни одно из философских воззрений не способно справиться со сложностью реальной жизни. Мы стремимся использовать фундаментальные принципы и правила, которые упрощают нашу жизнь и являются нашими путеводителями в этических дилеммах, обращаемся к естественному закону, что, между прочим, нас снова возвращает к теме универсализма, а именно независимости основ морального кодекса от изменчивости мира, но все это оказывается тщетно, когда мы сталкиваемся с рациональностью.
– Но рациональные рассуждения могут быть источником моральных принципов.
– Вот именно! Рациональный подход меняет наше восприятие морали, в том числе и то, как мы относимся к плохим, на взгляд общества, вещам.
– Что ты опять натворил? – рассмеялся Эшберри, поглядывая на Лиама.
– Ничего абсолютно, – недовольно отозвался молодой человек. – Я рассуждаю об этом только с теоретической точки зрения. Если, допустим, твой близкий человек совершит что-то глупое или порицаемое всеми, ты займешь сторону обвинения? Или будешь пытаться защитить его?
– Я постараюсь найти логику в его действиях, но это не означает, что он поступил правильно и что я его оправдываю.
– Значит, ты из тех, кто делит мир на черное и белое? Я тебя понял.
– На мой взгляд, ты слишком категоричен. Я не делю мир так строго, но склонен считать, что универсальные моральные принципы – это не самое плохое, что придумало человечество. И если ты не заметил, пока мы шли, ты уже составил целый список тем, на лекции о которых я бы лично с удовольствием походил.
– Несмотря на то что многие преподаватели считают меня подающим надежды, у меня весьма поверхностные знания в философии. Есть студенты, которые значительно затмевают меня. Мне трудно с ними соревноваться, а посвящать все свое время философии или какой-либо другой дисциплине мне не хватает терпения и усидчивости. И, возвращаясь к проблемам философии… я еще не упомянул детерминизм, который меня занимает больше всего.
– Как думаешь, нас всем предопределено стать великими учеными и прославиться? – Дэннис слегка толкнул приятеля локтем.
– Чтобы ответить на этот вопрос, придется дать оценку могуществу Вселенной и роли случая в жизни человека, что, как ты сам догадываешься, процесс довольно долгий и, я думаю, весьма трудоемкий. Вот что действительно было определено многими предшествующими событиями, так это то, что следующие несколько часов мы будем страдать в душной аудитории под аккомпанемент занудства Сиэла.
Молодые люди уже стояли в огромном, с высокими потолками, холле университета, полном спешащих в главный лекторский зал слушателей лекции.
– Да брось. Наверняка Эд приготовился нас чем-нибудь удивить, – предположил Эшберри, пока они проталкивались сквозь толпу.
– Моррис! – внезапно окликнули Лиама сзади. – Почему я не вижу вас среди участников конференции?
– Профессор Берг! Мне решительно нечем занять умы окружающих.
Возле входа в аудиторию молодых людей догнал невысокого роста, коренастый седой мужчина с объемной папкой в руках.
– Не смею даже ставить себя в один ряд с такими светилами науки, как Сиэл.
– Прекрати, Лиам! – возмутился Дэннис. – Он прибедняется, профессор. Если бы у Морриса был такой же строгий ментор, каким вы являетесь для Эдварда, он бы уже сразил всех не только в Кентербери или Оксфорде, но и во всей стране!
– Так в чем проблема? Я могу показать ваши научные работы своим лондонским коллегам, которые занимаются философией.
– Если бы только эти работы еще были написаны, – несколько виновато произнес Лиам, гневно взглянув на Эшберри.
– Что ж, – замялся преподаватель. – Как только вы будете готовы покорять науку, милости прошу. Обращайтесь ко мне. А сейчас давайте послушаем вашего друга, который предпочитает не тратить зря свою молодость. – Профессор занял свободное место в первом ряду большого конференц-зала прямо перед трибуной докладчика.
Самого Сиэла нигде не было видно, и Моррис медленно начал подниматься по ступенькам к верхним рядам.
– Сядем поближе? – предложил Дэннис.
– Ты садись, а место тех, кто бездарно тратит свою молодость, на задних рядах.
Эшберри поджал губы и, ничего не ответив, устроился прямо позади профессора Берга, где еще было несколько свободных мест.
Впрочем, почти все уже было занято, Рут Лигейл с подругами сидела на самом дальнем ряду, и Лиаму ничего не оставалось, как только протиснуться между двумя компаниями студентов-физиков, нагромоздивших перед собой на столах целые стопки книг, которые то и дело грозились рухнуть на впереди сидящих людей. Молодые люди громко разговаривали, двое из них что-то быстро срисовывали из открытой книги. Двое даже успели поссориться и начали закидывать друг друга смятыми конспектами.
– Это «Витрувианский человек»[7]! Идеальная человеческая форма и пропорции! Один из венцов научной мысли! – возмущался один из студентов.
– Ты забыл сказать, что это – один из венцов давно ушедшей эпохи! – парировал другой.
– Что с того?
– А то, что гальванизм скоро позволит взглянуть на человека по-новому!
От этой фразы Моррису поплохело. Хотя что еще он рассчитывал услышать на одной из лекций Эдварда?
– Да, изучение физиологического воздействия электрических токов на организм дополняет наши знания о человеческом теле и его связи с окружающей средой, но этот безупречный символ баланса и гармонии всегда будет олицетворять красоту, симметричность и совершенство человека! Стремление к идеальному не исчезнет даже с быстрым развитием любых новых дисциплин!
– А что, если ученые нового поколения докажут, что истина – не в идеальной симметрии?
– При чем здесь вообще истина?
– Я говорю образно! Я о том, что красоту можно отыскать и в искаженной реальности! А идеальный человек – не всегда полноценен в физическом и моральном смысле этого
