леденею.
Парне?
Микки мельком упоминал в своем дневнике девушку, но я как-то не подумала, что это именно про нее.
Потому что мне стоило бы заканчивать эти игры в детектива.
Потому что я должна спокойно дожить до выпускного и не высовываться.
– Ты права, – киваю я. – Простите, не стоило мне подслушивать. Это очень невежливо. Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать вести ваши личные разговоры. И еще раз… мне правда очень жаль.
Сид фыркает.
– Ага, отличная идея.
Я разворачиваюсь, поджав хвост, но едва касаюсь ручки двери, как тихий голос окликает:
– Подожди!
Оглянувшись, вижу, что Лиз делает шаг вперед.
– Ты знала Микки? – спрашивает она, заламывая пальцы.
– Вроде того. Не скажу, что мы были друзьями, но я его знала. Мы оба были стипендиатами, – признаюсь я.
Лиз выдыхает и кивает.
– Ладно, давай поговорим.
Я удивленно вскидываю брови.
– Лиз, – вмешивается парень. – Ты уверена? Тебе необязательно разговаривать с ней.
Лиз улыбается ему дрожащими губами.
– Уверена, Алекс.
Ее друзья все еще смотрят на меня с недоверием, но Лиз выходит вперед.
– Наедине, говоришь? Тут недалеко есть неплохая кафешка. Любишь хашбрауны?
Где-то на заднем плане щелкает табло, и я начинаю сомневаться.
– Прямо сейчас я должна вернуться на трибуны. Не уверена, что мне стоит покидать кампус.
Лиз кивает.
– По опыту знаю, эти соревнования еще долго не закончатся. Успеем вернуться к финальному заплыву.
Я шумно выдыхаю.
Мне стоило бы прекратить копаться в причинах смерти Микки.
Но если мой план «спокойно дожить до выпускного и не высовываться» провалится, Лиз может дать мне что-нибудь, что смогу использовать против Адриана.
И хоть я мало чему научилась у Рика, главный урок усвоила: лучше иметь при себе нож и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь.
– Хашбраун – звучит аппетитно, – улыбаюсь я.
* * *
Пожалуй, это лучшие хашбрауны в моей жизни.
За четыре года варианты обезжиренных, низкокалорийных, из цветной капусты и сладкого батата заставили мои вкусовые рецепторы забыть вкус настоящего хашбрауна.
Но эти, залитые расплавленным сыром, поджаренные на жирном беконе, – самые настоящие.
– Похоже, тебе нравится, – замечает Лиз, поливая кленовым сиропом черничные вафли у себя на тарелке.
– Это так вкусно.
– Странно, что ты не была здесь раньше. Это место совсем рядом. Мы с Микки часто здесь бывали.
Флуоресцентные лампы закусочной «Камбуз» отбрасывают резкие тени на ее печальное лицо.
Свое название «Камбуз», судя по всему, получил в честь собаки, чья старенькая фотография – с глуповатой ухмылкой и высунутым языком – висит на стене в рамке. Крохотный островок ретро с потертыми красными виниловыми диванами и неоновой вывеской «Открыто 24 часа!».
Пустой зал в разгар дня говорит о том, что основной поток посетителей бывает здесь по вечерам. Даже наша официантка, как только приняла заказ, ушла курить куда-то в подсобку.
– Да, симпатичное местечко, – соглашаюсь я. – Даже не знала о нем раньше.
Это полуправда. Неоновые огни «Камбуза» видно из окон общежития, но еда вне стен кафетерия общежития – редкая для меня роскошь, за которую потом приходится расплачиваться неделей впроголодь. А еще крендельками и протеиновыми батончиками, которые в кафетерии незаметно распихиваю по карманам.
И все же это замечательное место.
Определенно стоит того, чтобы посидеть неделю на протеиновых батончиках.
Едва за столом грозит повиснуть неловкое молчание, я прочищаю горло и спрашиваю:
– Как долго вы, ребята, были вместе?
– Около года, – отвечает Лиз. – Я работала в букинистическом магазине, а Микки как-то зашел, чтобы попробовать продать свои старые учебники. Я и сунула записку с номером своего телефона в один из учебников. Обычно я так не делаю, но Микки был таким милым… – Лиз краснеет, как будто это было вчера. – Микки у меня первый… ну, был моим первым настоящим парнем. – Улыбка на ее лице тускнеет. – Никак не могу привыкнуть говорить о нем в прошедшем времени.
– Прошло не так много времени, – осторожно успокаиваю я.
Она хмурится.
– Ты сказала, что вы не особо дружили, как хорошо ты его знала? Я вообще не помню, чтобы Микки когда-либо упоминал имя Поппи.
– Ничего удивительного, – признаюсь я. – Мы и встречались-то, только когда готовили вместе презентации стипендии. Можно сказать, что у нас были разные круги общения.
Если Микки вообще с кем-то общался.
– Я про это не знала. – Лиз пожимает плечами. – Никогда ни с кем из Лайонсвуда не встречалась.
– Правда?
Она кивает.
– Раньше я думала, что он меня стесняется, ведь я из Сидарсвилля, но потом… – Она резко замолкает и нервно переводит взгляд с пустой стойки на меня.
– Что потом?
– Почему ты пошла за мной?
Я верчу в пальцах бумажную соломинку.
– Да я и сама не знаю почему. Просто поняла, что ты каким-то образом связана с Микки.
– С Микки, которого ты едва знала, – поправляет она. – Так тебе нужен разговор про Микки или про его смерть?
Ее лицо каменеет, но в больших карих глазах плещется боль. Свежая рана. А я тыкаю в нее пальцами.
Чувство вины начинает грызть изнутри.
Меня ведь не столько правда интересует, сколько рычаг давления на Адриана, который могут дать мне Лиз и ее горе.
– Нам вовсе не обязательно говорить о его смерти, – тихо говорю я. – Он умер совсем недавно. Ты скорбишь, и мне не хотелось бы расстраивать тебя еще больше.
Если бы во мне проснулась совесть раньше, когда я вытащила ее с соревнований…
Лиз качает головой.
– Нет, все в порядке, я хочу поговорить. С друзьями и семьей больше не могу… так что, думаю, мне это необходимо. – Она переводит взгляд на меня. – И какие бы причины ни толкнули тебя пойти за мной, думаю, тебе тоже это необходимо.
Я с ней не спорю.
Лиз отпивает кофе.
– Знаешь, Микки все время рассказывал о своих друзьях. О Лайонсвуде и ребятах он очень хорошо отзывался. Поначалу… Потом стал отменять свидания, чтобы помочь кому-нибудь с сочинением или забрать вещи из химчистки, и я начала подозревать, что так называемые «друзья» относятся к нему скорее как к прислуге, чем как к приятелю.
Мне кажется как-то неправильно соглашаться с ней и признавать, что Микки превратился в лакея, поэтому просто неловко киваю.
– Он правда… очень ценил дружбу.
Лиз качает головой.
– Я бы не сказала.
– Что ты имеешь в виду?
– Этим летом все изменилось, – поясняет она. – Это было похоже… на щелчок. Микки полностью поменял свое мнение. Он больше не был очарован Лайонсвудом, осталась только ненависть ко всему и всем. Говорил, что все без исключения – избалованные богатенькие детки, которые незаслуженно владеют своим состоянием.
– Понимаю.
Хотя странно, что я
