знала Надежду и догадывалась, что будет, когда Тоха уйдет. Он ушел быстро, почти бегом, то ли не хотел мешать, то ли Надежды боялся.
– Значит, теперь твои друзья в курсе, что ты собралась обмануть всю школу?
– Обмануть?
– Мы, если помнишь, собирались поставить зачет задним числом, убедить директора, что зачет был, а она просто не заметила.
– Ну да…
– Ну да! А теперь об этом знают все твои друзья. А значит – вся школа. Я желаю тебе только добра, а ты меня подставила, понимаешь?!
Вот этого я, признаться, не понимала. Она дух бесплотный, какая ей разница! Никто на нее не подумает, а кто подумает, того сочтут сумасшедшим.
– Вы-то при чем? И я… Я не просила! Он сам!
– Неважно. Ты рассказала ему о наших планах. А если он разболтал в школе?
– Ему не поверят!
– А если поверят? Ты глупая, даже стащить журнал сама не можешь!
– Да вы мне не дали его стащить! – Самым идиотским в ее претензии было то, что она сама же не выпускала меня из дома после той неудачной попытки стырить журнал. А теперь: «Сама не можешь!»
– Ах так?! Зачет я тебе не поставлю, так и знай!
– Ну и не надо!
«Ну и не надо» почему-то всегда странно действует на Надежду. Она так разоралась, что я предпочла удрать, удивляясь про себя, почему не сделала этого раньше. Это ж так просто: развернуться, выйти в прихожую, щелкнуть замком. Я даже задержалась – возилась со шнурками, и никто меня за руки не удерживал. Надежда, конечно, орала: «Уходи-уходи, потом сама прибежишь!» – но не удерживала. А значит, можно было пойти в сквер к своим, или одной погулять, или, например…
С тех пор, как появился дух Надежды, я уже давно не чувствовала такой банальной человеческой свободы, когда можно идти куда хочешь, делать, что хочешь, и никто тебя не будет удерживать. Странно, ведь она как будто не запрещала мне гулять. Просто говорила: «Я болею, посиди со мной» или «Давай лучше позанимаемся, а то опять все позабудешь».
Надежда еще орала, когда я выскочила из подъезда и, кажется, впервые в этом году увидела лето. Солнышко, велосипедисты, сухой асфальт. В ста метрах от дома призывно зеленел сквер, где по вечерам собираются все наши из музыкалки. Сейчас, наверное, многие разъехались, но хоть кто-то там есть? Сто лет гулять не выходила. Надежда еще орала на меня из окна: «Домой можешь не приходить!» – на нас оборачивались прохожие, но это не портило моего настроения. Радуясь, что сейчас увижу своих, я прибавила шагу, и через каких-то сто метров не стало ни Надежды, ни зачета, ни даже этой дурацкой истории с маминым санаторием. Ну не ловит там мобильник, подумаешь! Найдет телефон, сама позвонит!
На лавочке у памятника сидели Тоха и Димка, на соседней – девчонки на два года младше нас. Совершенно не помню, как их зовут, а они меня знают. Иногда подбегают в музыкалке что-нибудь спросить или посоветоваться насчет уроков. Подозреваю, что им не уроки нужны, просто хочется показать всем, что дружишь со старшеклассницей. Им лестно, мне не жалко…
– Привет! – Тоха только кивнул в ответ: «Виделись», а Димка молча уставился так, будто у меня разом вырос хвост. Так и знала, что Тоха всем разболтает! Димке я скорчила рожу, и он ожил:
– О! А мы думали, ты дома, историю зубришь! – Ну, точно, разболтал Тоха. Я одними глазами спросила: «Разболтал?» – и он честно кивнул. Что ж, значит, при Димке можно:
– Я сбежала. Их величество хотели, чтобы я сама стырила журнал. И очень оскорбились, когда узнали, что кто-то в курсе наших планов.
– Орала? – посочувствовал Тоха.
– По-моему, до сих пор орет.
– Почему ты не отвезешь ее назад в Питер? Директриса у тебя зачет примет, а?
Честно, я и сама уже не очень понимала почему. Хотя нет, понимала. Я уже увязла в этом зачете по самые уши, у нас с Надеждой пошло на принцип. Она меня гоняла по всему курсу сорок раз туда и обратно. Она повторяла: «Ты все забыла, ты ничего не можешь» – и кучу других приятных слов, после которых хочется сдать зачет именно этому преподавателю, хоть он уже и умер. Подумаешь, какие тонкости! Я же иначе себя уважать не буду! Директриса, что директриса, она мне поставит уже за то, что я приду. Только я не приду.
– Это дело принципа. Сдам – отвезу.
– А она ехать-то захочет?
Об этом я тоже думала. Бесплотный дух он, конечно, легкий, но в чемодан не положишь, за руку на вокзал не отволочешь. Если Надежда не захочет ехать… Что ж мне, всю жизнь такую соседку терпеть?! Я Димке так и сказала:
– Буду всю жизнь терпеть такую соседку и рыдать вам в жилетку по ночам! Что, страшно?! – Парни захихикали, но как-то скованно, похоже, и правда за меня боялись.
– Ты до матери-то дозвонилась? – спросил Тоха и чуть не испортил настроение. Мать уехала позавчера, пора бы ей уже позвонить.
– Не… Ты знаешь, что… – Я достала ключи и сковырнула со связки маленький, от почтового ящика. – Позабираешь нашу почту пока, ладно? Надежда нос везде сует, не хочу, чтобы она читала мамины письма-телеграммы. Она, конечно, скорее позвонит или по электронке напишет…
– Понял-понял. Сделаю. – Тоха убрал ключик, а я выдохнула, как будто спрятала в сейф секретные документы. Наверное, глупость: кто сейчас пишет бумажные письма? Но мне почему-то стало легко оттого, что единственный ключик от почты не у меня, то есть в свободном доступе для Надежды, а у Тохи.
– Сто лет не выходила! Рассказывайте: кто куда поедет, кто куда уже ездил, м-м?
Тоха пожал плечами, пробубнил что-то вроде: «Пока не знаю», Димка и вовсе промолчал. Разговор не клеился. Они смотрели на меня как на неведомую зверушку или, скорее, лабораторную мышь, которую заразили какой-то редкой тяжелой болезнью.
– Чего раскисли-то? Случилось что?
– Юлька, ты псих! – Димка мне всегда так говорит. Это он так выказывает уважение.
– Зато вы оба меланхолики! Хватит дуться, пошли вон… К пруду, что ли, спустимся.
Они молча встали и поплелись за мной к пруду. Малолетки на соседней лавочке переглянулись, перешептались и тоже пошли. Они обычно первыми подбегают ко мне здороваться, а тут… Странные какие-то. Может, и этим кто разболтал?
– Колись, Тоха, кто еще знает?
– Мы четверо: я, Димка, Пашка, Леха… – Димка кивнул, типа: «Мы больше никому, что ты!» и странно спросил: – А правда, что она прозрачная? – Ну хоть какой-то разговор.
– Надежда-то? Почти. Предметы сквозь нее
