В год гибели Шишкина у островов Алеутской гряды побывали Петр Башмаков, Коровин и другие мореходы.
АЛАЯ КНИГА ЛОМОНОСОВА
В то время, когда гонцы везли в Северную Пальмиру вести из Анадырского острога и Большерецка и новые карты, на которых была изображена Северная Америка, Михайло Ломоносов завершал свой исполинский труд
В 1763 году было создано «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию».
Путь на восток через льды прокладывается неутомимыми трудами народа, говорил он.
Ломоносов вспоминал Ермака и Семена Дежнева, Атласова и Афанасия Шестакова. Он не сомневался, что Дежнев «доказал проход морской из Ледовитого океана в Тихой». Подвиг Михайлы Гвоздева вселял в Ломоносова надежду, что против Чукотского носа лежат острова или матерая земля. «Неоспоримо, что все оное принадлежит Америке!» — восклицал былой мореход с галиота «Чайка».
Листая рукопись в алом сафьяновом переплете, он перечитывал места, которые особенно привлекали его внимание и требовали дополнений в близком будущем.
Об Америке в «Кратком описании» говорилось немало. Ломоносов пророчески указывал, что против низменного, тундрового берега Сибири находится крутой и приглубый американский берег. Предвидение русского гения предвосхитило открытие великих рек Аляски; он указал на огромный источник пресной воды «в северо-западном углу Америки». Это были воды Юкона.
Не был забыт и тот сосновый и еловый плавник, который пригоняло волнами к камчатским берегам. Ломоносов повествовал и о том, как и какой лед родится у американских берегов.
Кола, или Архангельск — Новая Земля — Чукотский нос — Камчатка — вот намеченная Ломоносовым морская дорога. Он считал самым лучшим «уповательным» проходом в Индию и Америку путь мимо Чукотского носа.
В будущем плавании, говорил Ломоносов, следует дать особо ценную награду тому, кто первым увидит Чукотский нос. Если корабли минуют его и войдут в новое море, тогда надо будет отпускать легкие суда «в левую руку на восток» на сто — двести верст для отыскания островов или твердой земли Северо-Западной Америки.
«Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений Европейских в Азии и в Америке», — говорила алая ломоносовская книга. В ней были изложены до мельчайших подробностей условия будущего похода во льдах.
Сурового дыхания новых стран Ломоносов не страшился. «Россиянам тамошний климат сноснее», — написал он в 1763 году.
Эта великолепная деловая проза перекликалась со стихами, которые писал Ломоносов в те годы: что «Хины, Инды и Японны» скоро увидят русских людей.
Сам Борей, отец густых снегов, шумя мерзлыми крылами, отворяет бесстрашным мореходам путь меж льдами!
ТОБОЛЬСКИЙ ЯМЩИК
Двадцать четвертого ноября 1763 года Александр Сумароков читал перед императрицей свою оду:
Из Амура Росс выходит,Росские суда выводитИ к Нифону держит путь;Бури моря не терзают,Сильны ветры не дерзаютВ паруса противу дуть.Во края плывем АсийскиПо восточным мы валам;Пристают суда РоссийскиК Филиппинским островам.Росску скипетру услугаТрех частей земного кругаК миру и против врагов.За протоком окияна Росска зрю американаС азиятских берегов.Тщетно глубины утробаМещет бурю, скорбь и глад;Я у Берингова гробаВижу флот, торги и град…
«Росский американ» Сумарокова тоже не страшился «бури, скорби и глада» и по воле поэта уже воздвигал город и поднимал андреевский флаг над когда-то угрюмым островом Командора.
А камчатские «компанионы» достигли Тобольска, и вскорости Денис Чичерин принял их в губернаторском доме.
Чичерин, окруженный своими гусарами, скороходами, драгунами и гайдуками, подробно расспросил купцов и составил донесение в Петербург. Карту Петра Шишкина губернатор передал для исправления тобольским геодезистам.
Губернатору карта настолько понравилась, что он написал в донесении: «…сей до ныне скрытой талант подданных… выходит на театр чрез самых простых и неученых людей…»[72].
За примерами недалеко было ходить. В самом Тобольске тогда жил и трудился самородок, необыкновенный ямщик Иван Черепанов. Он сетовал, что писатели его времени скупы на сведения «в рассуждении границ, которыми Азия взаимно отделяется от Америки; одни пишут, что между ними есть канал, который соединяет Льдяное море с Тихим; другие говорят, что никакого пролива морского нет, но из Азии перейти можно в Америку твердой землею».
Ямщик-летописец следил за всеми трудами о Камчатке, Алеутских островах, включая и журнальные статьи Миллера, в том числе за «Описанием морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю с Российской стороны учиненных» (1758).
Черепанов знал о деятельности Владимира Атласова. Тобольский ямщик писал о походах сына боярского Тимофея Кобелева по Камчатке в 1700 году, приводил списки начальников камчатских острогов. Знал он о буйном проведывателе Японского царства И. Козыревском и о трудах экспедиции Чирикова и Беринга, Иван Черепанов в своей «Летописи Сибирской» упоминал о былых посольствах Ф. Байкова и Ф. Головина в Китай[73].
Камчатские «компанионы» в тобольской ямской избе нашли увлекательного собеседника в лице ученого ямщика, столь любопытствовавшего насчет границ между Азией и Америкой.
Чичерин дал купцам подорожную, провожатого из числа своих бравых драгун. Снигирев, Буренин и Шергин покатили в Петербург, куда прибыли в первые дни марта 1764 года.
ПОД ЗНАКОМ ЮПИТЕРА
К приезду купцов в столицу «Морская российских флотов и Адмиралтейского правления Комиссия» уже опросила вызванных в Петербург бывалых поморов, плававших на Грумант'и Новую Землю.
Из Архангельска приехал старый Амос Кондратьев Корнилов, заслуженный груманлан. Он десять раз ходил на Шпицберген из Архангельска и Мезени, был на Медведе-острове и на острове Пятигоре.
Когда-то Амос Корнилов спас и вывез со Шпицбергена зверобоев из отряда Алексея Химкова, проживших там шесть лет, и теперь, сидя за дубовым столом в доме Ломоносова, рассказывал ему все, что знал о природе морских льдов, ветров и северных сияний. Старый мореход некогда сам измерял высоту плавучих ледяных гор, наблюдал за направлением морских течений. Он посоветовал Ломоносову разузнать о десяти храбрейших и самых способных мореплавателях, шесть из которых жили в двух мезенских слободах.
