аорты, с кошачьей головой во рту, человек, переставший быть человеком!
Публика тут попросту устранилась. Покинула стены галереи. Снобы вышли наружу, лицемеры прыскали в кулак, тупая молодёжь таращила зенки, администрация в страхе совещалась. Самого Бонито-Олива здесь не было. Он не пришёл, хотя мы его поминутно вызывали на схватку. Мы орали: «Бонито-Олива, трус и блядь, выходи на бой, мы хотим шутить с тобой!» У нас был настоящий задор, но блядун не появлялся.
Зато вдруг откуда ни возьмись возникла небольшая пухлая пятидесятилетняя женщина с помятым лицом императрицы Екатерины II после случки. И тут же начала на нас давить и нас гнобить.
— Вы что, думаете, что вы такие радикальные? — сказала она.
Мы схватились за животики. Слово «радикальные» всегда поражало нас своей глупостью.
Мы ухохатывались над ней и её постановкой вопроса.
— Никакие вы не радикальные, — продолжала она, — а инфантильные и ищущие внимания. Дешёвого внимания. Как глупые подростки.
Это были обычные обвинения в наш адрес. Тётенька оказалась воплощением уродливого благомыслия и пошлого наблюдения. В голове у неё гуляли ошпаренные клопы.
— Настоящие радикальные художники сейчас в Китае, — сказала она. — Я недавно была в Шанхае на перформансе. И попала в тюрьму вместе с художником.
Мы всё ещё гоготали, но тут заинтересованно спросили:
— И сколько вы пробыли в тюрьме, мадам?
И она ответила:
— Одну ночь.
Тут мы просто завизжали в чёрном пароксизме неизбывного хохота. Эта бабка даже немного испугалась и отошла в сторону. Мы её не преследовали, а просто плеснули на неё немного белого вина.
Она взглянула на нас, словно развратная аббатиса, готовая применить отравленный кинжал. Да только кишок у неё было маловато, да и мозги у неё зачахли. Кинжал её остался в позапрошлом веке в катакомбах монастыря или борделя.
Мы поглядели ей вслед, и сердце сжалось: какая мелкотравчатость! И что же мы здесь делаем, на что тратим время? И это после Капитолийской волчицы? Как же найти свою жизнь, куда она подевалась? Где наши пути-дороги? Как пройти по ниточке и не свалиться? И как протянуть эту ниточку в небе?
46-е откровение: книга кончается
Книга кончается, читатель, книга кончается. Туда ей и дорога!
Книга писалась, чтобы с чем-то в жизни рассчитаться, чтобы перевернуть страницу. Чтобы приступить к новым вещам и делам. Но получится ли это?
Можно, конечно, вообще не замечать искусство, как не замечали его пролетарии в девятнадцатом столетии, но коли мы его уже заметили, то как с этим обращаться? С искусством, которое превратилось в самоуничтожающееся ничто?
Мы давно уже ходим и ездим по миру, нападаем на разные города. В городах этих стоит страшный и мерзкий шум, имя которому Спектакль. Мы с этим чудищем ведём рукопашный бой. Искусства больше нет, оно сгинуло, ушло под землю, а Спектакль бушует вовсю. Где найти силы для борьбы с ним? Мы их находим в божественных жестах погибших поэтов. Вот жест Мандельштама, давшего пощёчину Алексею Толстому, вот жест Хлебникова, убежавшего от сволочи в степь. Вот жест Рембо, бросившего стихи на ветер, вот жест Кравана, хохочущего над всеми артистиками и их мизерной славой. А вот плебейский и скрежещущий жест панков, а вот безудержный жест автономов. Мы любим этих безымянных поэтов, как мы любим бунт и Вийона. Поэзия уже не в писании стихов, она сейчас только в опасных и режущих жестах. Об этом мы хотели вам сказать на этих смехотворных страницах.
Книга — не аптека, где продаются вата, пенициллин и аспирин. Книга — это скорее бесноватый, входящий в аптеку и ворующий там апельсин. Он хватает этот апельсин по рецепту, прописанному бодлеровским Сатаной, и, не попрощавшись с фармацевтом, идёт уверенно домой. А дома, сидя перед шкафом, он разгрызает апельсин, кривляясь, действуя нахрапом, и апельсин внутри него превращается в керосин. А с керосином можно идти хоть куда, хоть к храму Дианы Эфесской.
Книга писалась не для вечеров литературных завсегдатаев. Не для умирания искусства соглядатаев. Не для тех, кто сидит, усердно хлопая, и не для тех, кто все книги подряд лопает. Для этих мы можем сказать только одно: «Наша мама хочет спать!» То есть: Fuck off!
Книга писалась для тех, с кем можно поговорить. То есть не просто пробубнить свою дрянь, свой монолог, а по-настоящему поговорить и даже что-нибудь сделать вместе. Вместе, но не как волосы в тесте!
Книга писалась просто так, чтобы поднялся ветер — и растрепал её по страницам. Или чтобы кто-то в ярости разорвал её — и страницы полетели, полетели и попали неизвестно кому в руки и чтобы их прочитали. По строчке, понемножку. Чтобы эти слова попали внутрь читателя со свежим воздухом, с ветром, а может, и с воровским туманом. Но это уже большая и необоснованная претензия.
В конце концов, книга — это всего лишь книга, и просто книга. Бывают хорошие и плохие книги, бывают хорошие и плохие читатели. Хорошие читатели валяются в траве и читают хорошие книги. Плохие читатели читают книги, даже очень хорошие, и всё равно остаются плохими читателями. Тут есть о чём призадуматься.
Но эта книга — не книга, а, как сказал Алексей Кручёных, гнига. Гнига — это такая вещь, которую можно и должно использовать по-всякому. Как капканчик для бродячей глупости, как затравку, как угрозу, как кивок, как плевок, как сачок... Это мы читателю и рекомендуем.
Пока есть в нашей глотке слюна, мы всегда будем её использовать прежде всего для того, чтобы плюнуть на фигуру автора и на закрытость произведения. Тьфу!
Наш метод в этой гниге был наипростейший: мы показывали читателю то, что мы любим. И в этом свете всё остальное должно стать очевидным.
Что же касается аптек и сумасшедших, то вот вам под конец ещё одно замечательное стихотворение многомудрого автора, которого мы никогда не уставали цитировать в этой гниге:
Стоят в аптеке два шара:
Оранжевый и синий.
Стоит на улице жара,
И люди в парусине.
Вхожу в аптеку и шары,
Конечно, разбиваю,
В участке нет такой жары,
А цвет сейчас узнаю.
Горит оранжевый рассвет
На синей пелерине.
Отлично выспался поэт
На каменной перине.
Это, кстати, будет уже самое последнее стихотворение в этой гниге. Вернее, было.
