выражением тупого недоумения.
— Агамбен никогда со мной не говорит о революции или мессии, — сказал он.
— А о кайросе? — вскричали мы. — Об имманентности! Это же всё относится к мессианскому времени, к мировому шабату, к освобождению!
Аспирант глядел на нас с неприветливой недоверчивостью.
— Нет, — сказал он. — Агамбен говорит со мной только о моей диссертации. Он очень академический и... спокойный человек.
Тут уж мы на него посмотрели с недоверчивостью. Мы подумали, что он ничего не понял в Агамбене. Он сам был «академический» и чересчур «спокойный», этот аспирант. Нам стало скучно и грустно. Мы отошли от них.
Наше настроение резко изменилось. От вина и имени Агамбена оно резко подпрыгнуло вверх, а теперь со всего размаха низринулось с небес и шлёпнулось на камни переулка. Мы поняли, что здесь некому руку подать, не с кем словом перемолвиться. Пусто нам сделалось, гулко и пусто.
Между тем публики стало невпроворот. Вся эта fondazione заполнилась любителями прекрасного. В переулке, во дворике, в выставочном пространстве галдели, пили, жевали, трепались, ворочались, трепыхались и тусовались глупые и обыденные, как нам виделось, люди. Мы почувствовали себя страшно одиноко.
И тут к нам подошёл пожилой человек с опытной и дисциплинированной внешностью.
— Здравствуйте, — сказал он по-английски.
— Здравствуйте, — ответили мы.
— А вы чьи? — задал он обычный вопрос.
— Да ничьи, — сказали мы, наглея.
— А я Нахум Тевет, — представился он.
— Художник?
— Да, это моя выставка.
— Ах вот как! — вскричали мы.
— Да, — сказал он. — А я вас знаю.
— Как так? — поразились мы. — Не может быть!
— Почему же не может, — резонно заметил Нахум Тевет.
— А вдруг вы ошибаетесь?
— Нет, — уверенно сказал он. — Только я вас об одном попрошу...
Мы уставились на него, ожидая, что дальше будет.
— Я вас об одном попрошу, — продолжил художник. — Не устраивайте ничего на моей выставке.
— Чего не устраивать? — прикинулись мы дурачками-простачками.
— Ничего не устраивайте, пожалуйста, — примирительно улыбнулся он. — Никаких скандалов. И особенно не разрушайте моих произведений.
Тут мы в самом деле удивились.
— Разрушать ваши произведения? — перебили мы его. — Да с какой же стати! У нас и в мыслях этого не было!
Это была чистая правда.
— Мы сюда только покушать пришли! — чистосердечно признались мы.
— А-а! — воскликнул облегчённо Нахум Тевет. — Ну это конечно! Это сколько угодно! Хотите, я вам сам чего-нибудь принесу?
Но мы вежливо отказались. И через минуту-другую израильский художник нас покинул. На него в этот вечер был спрос.
Мы стояли несколько оглушённые и потягивали винцо. Честно говоря, нам хотелось отсюда смыться. Какое-то неприятное, грязноватое ощущение овладело нами. Только бы отсюда уйти!
И вдруг возникло видение. Впрочем, почему видение? Это была реальность. В переулок, набитый художественным сбродом, въехал белый лимузин. Он продвигался медленно-медленно, как осторожная, мудрая черепаха. Медленномедленно, плавно-плавно. И вот он остановился в двух шагах от нас. Задняя дверь распахнулась — и из неё вылезли двое. Сначала женщина, потом мужичок.
В женщине мы тут же признали ту самую даму, которая в Шанхае провела ночь в полицейском участке. Ту самую, на которую мы на выставке “Excellenza, Excellenza!” плеснули немного белого вина. Это была она, старая жаба.
А мужичок был Ахилле Бонито-Олива, куратор “Excellenza!” и великий поганый босс бедного итальянского искусства. Да, это был он, мы его опознали. Видели эту рожу в журналах.
Но что было самое поразительное, самое сногсшибательное, это то, что, кажется, он тоже нас опознал. Нас, кроликов. И теперь он, как толстенький, старенький, но по-прежнему страшно прожорливый питон, медленно полз в нашу сторону. Полз-полз — и замер. И уставился на нас.
Но мы бывалые зайцы. Мы просто его проигнорировали. Даже не взглянули. Даже глазами не стрельнули на него в ответ на его гипнотизирующие взгляды. Пошёл он в сраку!
Шанхайская пострадавшая приникла к уху Бонита-Олива и — бла-бла-бла — сладострастно зашептала в него какую-то похабень. А он всё сверлил нас своими зенками. Но нам, повторяем, было просто гадко и скучно. Мы не реагировали.
Бонито-Олива медленно отвернулся и нехотя пошёл осматривать минималистские изделия Нахума Тевета. Шанхайка — за ним. Мы остались с толпой дураков.
И тут внутри нас что-то щёлкнуло. Какой-то щелкунчик. Мы заклацали зубами. Мускулы на нашей жопе подтянулись. Через нас прошёл электромагнитный заряд, и возникло игривое, почти неистовое настроение. Нам захотелось играть!
И с мощным, переливчатым воинственным воплем мы впрыгнули в середину переулка. Толпа в мгновение ока раздалась. Мы оказались в центре бурлящего круга. Люди вперили в нас свои очи и ждали.
И мы выдали им русские сезоны в Риме. За один вечер — все сезоны сразу. Мы воплотились вмиг в Нижинского, Карсавину и всю дягилевскую труппу разом. И не только дягилевскую, и не только русскую. Древняя, хтоническая, подземная, пляшущая, топочущая сила овладела нашими членами. Мы ударились в судороги. Мы въехали в пляску! Топочущий танец Того, Африка в мозгу! Джига, джига! Абреки! Столетние дубы и чинары! Брента рыжая речонка! Мы — танцевали.
— Эх-эх! — крикнули мы. — Эх-эх!
Мы срывали никчемную одежду. Дух захватывало нам. И стучал в ушах тамтам. Бам-бам-бам-бам!!
— Bravo! Bravo! — это нам крикнули кентавры.
— Bravo! Bravo! — это нам повторяли мавры.
Жизнь — это интенсивность, братцы. Нарушенный контакт интенсивностей — смерть. Она бывает и при жизни. Она бывает каждый день. Пляска — противоядие, правильная дозировка яда. Не ошибитесь, дети!
Ликованию нашему не было предела. Мы приседали, хлопали себя по ляжкам, взвизгивали и гримасничали. Мы издавали гортанные звуки, сливавшиеся в беспрерывный заливистый вой, и по чёрному переулку покатился смех человека, превращающегося в бестию.
Но тут мы встали и закричали на человеческом языке:
— Говорил ли вам Заратустра, что Бог — умер?! Почему же вы, дураки, его не слушали?! Почему вы никогда не слушаете ваших пророков?! Почему вы никогда не слушаете ваших мудрецов?! Почему вы никогда не слушаете подлинных, великих дураков?! Почему вы не слушаете, когда вам говорят, что пришёл мессия? Почему вы не слушаете, когда Агамбен вам сказал, что наступил мировой шабат?! Почему вы молитесь мёртвым богам и едите вашу трапезу с трупами?! Почему, почему, почему?!!
И тут нас обуяла неописуемая ярость, бессилие, опустошение, хворь. И мы обосрались.
Это
