class="p">47-е и последнее откровение: dio!
На следующее утро мы проснулись с мучительной, прямо-таки сверлящей болью: а как же это мы не встретили философа Агамбена? Почему? Он бы мог нам помочь, дать денег, сказать самое важное, пригласить в гости...
Но потом пришла мысль: философия — это не мудрость, но любовь к мудрости. А мы истосковались по мудрости. Тут — разница. Хотя типологически мудрость и любовь к мудрости находятся в одном ряду.
После этого маленького наблюдения над мудростью и любовью к мудрости наша боль стала чуть-чуть более переносимой. Но не до конца, отнюдь. Поэтому нам пришлось вылезти из нашего спального зелёного мешка и отправиться на поиски аптеки. Впрочем, аптек в Риме, как и повсюду, хватает с избытком. Люди в наше время обречены неистово лечиться от убожества своей жизни. Только где же сыскать правильное лекарство?
Мы зашли в одну из этих аптек и купили себе аспирин. Или что-то вроде аспирина, но с каким-то замысловатым названием. Аптекарша была столь любезна, что дала нам пластиковый стакан с водой. Мол, пейте свой аспирин на здоровье!
После аспирина мы купили панини и стали шляться по улицам. Здесь, как всегда днём, шаталось много людей, красивых и не очень, старых и молодых, с детишками и без, в модных одеждах и в безнадёжном тряпье. Лица у одних были вроде весёлые, у других как будто унылые, но на всех без исключения была написана рваными линиями одна забота, один лозунг, одно вопрошание: “There must be more money! There must be more money!” Этот вопль, конечно, не срывался с их уст, не потрясал римские переулки, тем не менее безмолвно висел над всеми головами — лысыми и кучерявыми, причёсанными и взъерошенными, покрытыми и обнажёнными: “There must be more money! There must be more money!” Именно так, курсивом, и на английском языке. Этот вопль висел над Римом, как пузыри с речами персонажей висят в комиксах. “There must be more money!” Этот крик, стон, хрип был таким всеобщим, что отдавался утром и в нашей больной голове, как мы этому ни сопротивлялись. И никакой аспирин тут не мог помочь. “There must be more money! There must be more money!”
Не только головы людей, но и все автомобили в городе, все мотоциклы, автобусы, все дома, палаццо, рестораны, книжные магазины, лавки, супермаркеты, институции, банки, агентства недвижимости, академии, пекарни, забегаловки, рынки, подворотни и киоски тоже были полны значением, шумом и отзвуком этой одной упрямой и всепоглощающей фразы: “There must be more money! There must be more money!”
То же самое касалось и каменных набережных, мостовых и асфальтовых покрытий Вечного города: “There must be more money!” Да, да, только одно вопрошание и одно утверждение.
Хуже всего, однако, было то, что и римские дети, самые маленькие его обитатели, тоже должны были постоянно слышать, ощущать и осязать это сакраментальное восклицание, висящее в воздухе: “There must be more money!” Они это и слышали на самом деле, и об этом легко было догадаться, заглянув им в глаза. Дети слышали это безмолвное возглашение дома и в школе, перед телевизором и за компьютером, с друзьями и в семейном кругу. “There must be more money!” проникало через самые толстые стены сиротских домов и даже учреждений для так называемых неполноценных детей. И даже те из них, кто не говорил по-английски, прекрасно ощущали своими инстинктами этот слоган. Только пара-тройка непослушных детишек, может быть, была защищена от могущественной радиации этих слов. Ведь исключения, к счастью, всегда бывают: шалуны, двоечники, озорники... Саботёры, дезертиры... Партизаны... Нарушители... Невидимки.
Громче же всего голос “There must be more money!” раздавался в домах обычных семей. И здесь, в этих многоэтажных римских домах, дети слышали голос ежечасно. И когда дети слышали этот голос, они переставали играть. Они просто смотрели тогда на свои игрушки. И в глазах этих игрушек они слышали опять этот голос. И сами игрушки тоже его слышали и повторяли. Большая дешёвая пластиковая кукла с белыми волосами, сидящая на кровати, слышала этот голос, этот шум внутри самой себя. И глупый плюшевый щенок выглядел ещё более глупо, совсем по-дурацки, именно потому, что в его ушах постоянно гремел и перекатывался этот голос: “There must be more money!”
А с другой стороны, почти никто и никогда не произносил эти слова вслух. Пузыри с пресловутой фразой висели над всеми, но сказать это ясно и раздельно отваживались единицы. Ведь почти никто не говорит «Мы дышим!», хотя в действительности дышат все, постоянно, непрерывно дышат.
Кто был застрахован от этой фразочки, так это кошки. Кошек в Риме не так много, как в Стамбуле, Тель-Авиве или Лондоне, но они есть. Бродят по улицам, сидят на ступеньках, нюхают бензин. И они как будто бы плевать хотели на это “There must be more money!”. Мы говорим, конечно, о бродячих кошках. Или тех, которые, выскочив из дома, тут же этот дом презирают.
Таким кошкам начихать на money. Они на людей смотрят не персонально, не вычисляя, насколько эти люди богаты. Они смотрят в маленькую точку где-то в середине человека. И этого им довольно. В этой точке находится самый главный бульон.
Точно так же и цветы. Цветы посадили в городе, конечно же, под лозунгом “There must be more money!”. Но цветам на это насрать, они этим не интересуются.
Поэтому в то утро мы, чтобы противостоять вездесущей фразочке, решили быть как кошки и цветы. Для этого необходимо усилие. Мы постарались это усилие совершить.
Почему так мало стало застенчивых людей в мире? Почему все вокруг деловые?
Застенчивость, застенчивость — самое любимое, самое пыльцовое, самое деликатное, самое драгоценное, самое непредсказуемое, самое самоценное, что есть, что осталось, что исчезает уже на глазах. Застенчивость — могущественная сокрытость жизни, которая хочет жить своей жизнью и отвергает то, что навязывает жизни власть. Мы твёрдо знали всегда, что из застенчивости рождаются самые бескорыстные, бесшабашные, весёлые, дикие, выламывающиеся из всего поступки, выходки, прыжки. Застенчивость толкнула Иисуса прогнать торгующих из храма, — застенчивость, перешедшая в ясность, и ясность, перешедшая в гнев. Застенчивость — стыдливость перед мурлом фальши, стыдливость, переходящая в возмущение, и возмущение, переходящее в неповиновение. Метаморфозы застенчивости божественны и смехотворны. Застенчивость рождает истинное цветение чувств. Застенчивость — первый шаг к мысли. Застенчивость — основа независимости и самостояния. Застенчивость — открытость таинству существования. Не покидай, застенчивость, эту планету, пожалуйста, не покидай. Рыцари застенчивости — Дон Кихот, Мышкин, Дэвид, Оливер,
