комнате Тима.
— Спасибо, но нет. Я на такси доеду.
— Я не доверяю таксистам, тем более в такой поздний час. Предлагаю одеть Тима и отвезти тебя домой.
— Вы хотите ночью тащить ребенка неведомо куда?
— Он привык к ночным прогулкам. Иногда, чтобы его успокоить, мы катаемся по ночному городу.
— Пусть Тимур спит. Да и на улице, наверняка, холодно. Я сама доберусь. Если хотите, могу вам написать, если до дома доеду нерасчлененная таксистом.
— С такими шутками ты точно останешься ночевать у меня, — произнес я вполне серьёзно и услышал, как заурчал желудок. Не мой. — Это от страха?
— Не льстите себе, — изогнулась темная бровь. — Это желудок пускает сигнальные ракеты, потому что последнее, что он сегодня видел из еды, — сосиска в тесте на обед в университетской столовой.
— Я сегодня тоже только обедал. Что твой желудок скажет на жареную картошку?
Девичий желудок жалобно завыл в тишине квартиры. Зеленые глаза недобро сверкнули.
— Так нечестно.
— Что именно?
— Вступать в сговор с моими органами, Мирон Александрович, — нарочито ворчала Уральцева. — Ладно. Несите свою картошку.
— Ее еще нужно почистить и пожарить.
Несколько секунд задумчивости отразились на лице девушки. Наконец, она пришла к какому-то решению.
— Чур, чистите и жарите картошку вы. Я здесь гость, который случайно остался с ночевкой.
— Всё-таки, остаешься? — пришлось подавить совершенно идиотскую улыбку, которая, какого-то черта, едва не растеклась по моему лицу.
— Честно говоря, ехать с таксистом в ночи пятнадцать минут я боюсь гораздо больше, чем остаться в вашей квартире на всю ночь. Так что с вас картоха, ночлег и ваза.
Глава 22
— Мы, конечно, всё классно придумали с моей ночевкой, кроме того, что мне не в чем спать, — уныло опустила я уголки губ.
Блузка и джинсы мало подходили для того, чтобы я могла в них спать. А раздеваться до белья рядом со своим боссом и его сыном мне совершенно не хотелось.
— Можешь надеть что-нибудь из моего, если не брезгуешь, — ответил Мирон Александрович и обтер руки кухонным полотенцем, только что посолив картошку, которая уже была настолько аппетитно золотистой, что я готова была начинать ее есть прямо со сковороды на плите.
— Если вы дадите мне что-то из своего, достав вещи из корзины для грязного белья, то я, конечно, побрезгую.
— Идём, — качнул Демоня головой в сторону закрытой комнаты. — Мне тоже нужно во что-то переодеться.
Практически на цыпочках прошли мимо комнаты, в которой мирно спал Тим и оба поочередно в нее заглянули, чтобы убедиться в том, что малыш не проснулся и его ничего не беспокоит.
Комната Мирона Александровича и правда выглядела так, будто в ней никто никогда не жил: на полках не было ничего. Прикроватные тумбы пусты, а сам хозяин не сразу смог вспомнить, где у него включается свет.
— Футболка и домашние штаны подойдут? — спросил Мирон Александрович, глядя в глубины своего шкафа.
— Да, давайте, — согласно кивнула я и приняла черную мужскую футболку и серые штаны. — Я в ванной переоденусь.
— Хорошо. Я здесь, — махнул передо мной мужчина таким же комплектом одежды, что дал мне.
Через несколько минут я уже была готова к тому, чтобы поесть и лечь спать. Оставив свои вещи в необитаемой ранее комнате Мирона Александровича, я вошла в кухню, где босс уже разлил по кружкам чай и пытался беззвучно достать из шкафа тарелки.
— Давайте прямо из сковородки поедим, — предложила я. — Так же вкуснее.
Хмыкнув, мужчина положил в центр стола деревянную подставку, а сверху поставил горячую сковородку.
— Я добавил лук. Надеюсь, ты его ешь, — сел мужчина напротив.
— Разве можно есть жареную картошку без лука? Это же не по-христиански! — усмехнулась я. — А можно молоко? Холодное к картошке.
— В холодильнике, — устало указал мужчина и положил на стол вилки. — И мне тоже налей, — махнул он рукой и отставил в сторону налитый им ранее чай, поставив вместо него пустые стаканы.
— Ммм, пища богов! — уплетала я восхищенно картошку, запивая ее молоком. — Вернусь завтра домой с пар и тоже пожарю.
— Я еще ни разу ничего не готовил на этой кухне. Только Тиму каши и пюре.
— У вас неплохо получилось. Кашки и пюре, я уверена, тоже получаются не хуже.
Глядя на уставшее выражение лица Мирона Александровича и вялость его движений, очень хотелось поддержать мужчину. Единственное, что было в моем арсенале, — это трёп. Бестолковый, но очень (как мне казалось) воодушевляющий.
— Возможно, — повел мужчина равнодушно плечом и взял стакан молока, отпив несколько глотков. Проследила его движения, остановившись взглядом на пластыре на его пальце. — Расскажешь об этом? — спросил Мирон Александрович, заметив, куда я смотрю.
— Это пластырь, — ответила я тут же.
— Я о твоей фобии, — лениво улыбнулся мужчина. — Откуда она и как давно? И почему ты раньше мне ничего не сказала?
— Раньше при мне вы как-то не занимались кровопусканием, а момента, чтобы упомянуть о моей фобии, не подворачивалось. Не могла же я принести вам кофе и сказать: «Кстати, если сейчас из вас польется кровь, то я шлёпнусь в обморок! Хорошего дня, Мирон Александрович, и приятного аппетита!»
— Ну, да, — улыбнулся мужчина шире и пристально, чуть сощурившись, всмотрелся в мое лицо, покачивая в руке почти пустой стакан с молоком. — С твоей фобией связаны какие-то трагические события? Прости, если спрашиваю лишнее.
— Мой папа врач. Терапевт. И как-то раз мы ехали на дачу (мне было лет восемь), а по дороге случилась авария. Папа, естественно, пошёл помогать пострадавшим. И там был мужчина… весь в крови… вся голова, лицо, руки… — тяжело сглотнула я, пытаясь унять дрожь голоса и рук. — Он кричал как ненормальный, будто в него бесы вселились, и ломился к нам с мамой и старшей сестрой в машину. Я думала, что уснула от страха, но оказалось, что с того дня я научилась вырубаться от вида крови. И не могу это контролировать. Свою кровь я не боюсь вообще, а вот чужую…
