он кажется даже стройнее.
— Куда уляжется? Что, всё? — нарастает во мне раздражение, — Ты о чём?
Он, обернувшись, бросает мне:
— Тебя это уже не касается.
— Ах, вот как? — округляю глаза. Моей готовности бить челом и просить прощения — как не бывало, — То есть, ты даёшь мне отставку?
Он усмехается:
— А на что ты надеялась? Думала, я тебе спасибо скажу?
«Вот же боров бесстыжий!», — держу в себе злобу.
— А ничего, что ты и меня обманул? Извиниться не хочешь? — делаю пару шагов в его сторону.
— Извиниться? — взрывается хохотом Женька, — Перед кем это? Перед тобой?
— А что, если так?! — ставлю я руки в бока.
— Анжел! Опустись на землю! Ты кто? Чтобы я извинялся? Ты просто любовница. Мы хорошо проводили время, вот и всё. Или чё, ты реально рассчитывала, что я женюсь на тебе?
Его голос, его лицо. Всё в нём сейчас раздражает! Гад, вот же гад! Он не просто меня обманул. Он использовал! Все эти годы, он тупо использовал. «Сморкался» в меня, когда жена не давала. А мне пел на уши про свою обездоленность.
— Ах, так? — улыбаюсь язвительно, — Хорошо! Тогда я пойду к ней. К твоей Ольге.
— Зачем это? — теряет Женька свою уверенность.
Я направляюсь в коридор, беру сумочку, сую ноги в ботинки:
— Я ещё не всё рассказала ей!
— Это чего, например? — встаёт в дверях Женька.
— Например, — выпрямляюсь, — Как ты её из кабаков всяких вытаскивал, пьяную! Как она дома не ночевала! Как ты кодировать её возил, а она убежала в последний момент…
Женька скрежещет зубами:
— Уймись!
— А то, что? Разве это не правда? Я считаю, она обязана знать обо всём, — снимаю с вешалки пальто.
Но Женька, вместо того, чтобы помочь мне надеть, вырывает из рук:
— Никуда не пойдёшь! Поняла?
— И кто же мне запретит, интересно знать? — дёргаю на себя.
— Я! — он, наконец, вырывает одёжку, и, закинув наверх, уничижительно смотрит на меня.
— Может, язык мне отрежешь ещё? — складываю руки на груди. Глядя с вызовом.
— Отрежу, если надо будет! — кривит он рот.
— Значит ты, глупенький мой, ещё надеешься, что она простит тебя? — смеюсь в полный голос, — Ой, глупыш! Просто сил нет!
— Заткнись, — цедит Женька сквозь зубы.
А меня разбирает. Уже не могу остановиться. Так охота его укусить.
— Будь я на её месте, я бы ещё и с детьми тебе видеться запретила. Хотя бы с дочерью. Сын, я так думаю, сам не захочет общаться с папашкой блудливым!
— Рот закрой, я сказал, — голос его больше похожий на рык. Женька стоит, сунув руки в карманы своих разношенных домашних штанов. Под животом те, не пойми, за что держатся. За член что ли? Может, его возбуждает такая манера общения? Так я продолжу тогда…
— Дай угадаю! Она подаёт на развод? Молодец! Так держать! Аплодирую стоя! — я поднимаю руки вверх и начинаю хлопать в ладоши. Кричу, улюлюкаю! Как на концерте.
— Да заткнёшься ты когда-нибудь, или нет? — встаёт Женька в дверях единственной комнаты. И теперь я в ней, словно в клетке.
Смартфон давит в кармане джинсов. Я вынимаю его.
— Ой, дай-ка я ей напишу? А лучше всего отошлю своё местоположение. Думаю, ей будет очень интересно узнать, что ты не один тут страдаешь.
Женька рычит, совершает бросок. Выбив из рук телефон, опрокинув меня на постель, прижимает всем телом.
— Сука, — впивается, — Грязная сука!
Я извиваюсь под ним. Оказавшись буквально распятой, плюю. Но плевок, не достав адресата, бумерангом возвращается прямо ко мне на лицо.
Воспользовавшись моим замешательством, Женька умудряется перевернуть меня попой к себе. Навалиться всем телом.
— Раздавишь, урод! Ненавижу! Пусти! — пытаюсь я вырваться. Да, куда там? Разве это реально — столкнуть эту тушу с себя? Тут хоть бы как-то живой остаться…
Я стонаю, дышу через раз. Ощущая, как он копошится в районе моих ягодиц. Жалко, ремень не одела. Вот тогда бы он точно не смог расстегнуть! А так… Ему удаётся пролезть мне под джинсы, спустить их до самых колен. Как бы я ни пыталась, его оттолкнуть и сжать бёдра, но Женька намного сильнее, упрямее. Твердокаменный член упирается мне в ягодицы. Я чувствую влагу слюны между них…
— Нет! Ну, пожалуйста, Жень! Ну, не надо, — уже не ругаюсь, а просто молю. Понимая, что ждёт меня дальше.
— Не надо что? — рычит он мне на ухо. Сам, направляя рукой свой конец в то отверстие, где его точно не ждали.
— Не надо… так, — закусив одеяло зубами, я плачу. И тушь потекла по щекам, и размазалась по одеялу.
Когда он заходит… пронзает, практически рвёт меня там… То мой крик гаснет в складках ткани, несвежей и затхлой. Мне больно! Так больно и гадко, что хочется лишь одного — чтобы это быстрее закончилось.
Мы делали это и раньше. Но к этому нужно подготовиться. Без подготовки нельзя. Женька прекрасно знает это! Но сейчас его цель — наказать меня. Чем больнее, тем лучше. Сжав руки до боли, вминая в матрас, он делает это так жёстко и яростно, что я не решаюсь препятствовать. Как говорится: «Если не можешь избежать изнасилования, то расслабься и получи удовольствие».
Удовольствия не получается. Получается стыд! Кончив, он отпускает меня. Падает спиной на одеяло. Закрывает ладонью глаза. Продолжая наяривать член, ещё исторгающий сперму.
Я встаю. Начинаю натягивать джинсы. Я планировала секс. Я надеялась на секс! Но не вот так. Не насильно. Не… в попу. Всё бельё перепачкано. Мне охота помыться. Но времени нет. Лучше уж сразу уйти!
— Анж! — слышу в прихожей.
Продолжаю обуваться. Чёрт! Мой смартфон. Он остался в гостиной. Где-то там! Где я выронила его?
Сорокин, напялив штаны, возникает в прихожей:
— Анжел, подожди!
Я, не слушая его, пытаюсь достать пальто, которое он забросил на самый верх. И кончик которого зазывно свисает. Подцепляю! И пальто валится мне на голову. Сорокин сгребает его, помогая мне освободиться. А затем прижимает к себе.
— Отдай! — шиплю на него.
— Ну, Анжел, — виновато скулит. Этот скулёж не похож на тот рык, что предшествовал его нападению на меня.
— Отдай! — всхлипнув, я снова пытаюсь вырвать пальто. Что-то громко трещит. Ну, вот! Доигралась? Похоже, рукав оторвала…
Перестав упираться, я плачу взахлёб.
— Ну, ну, — Женька тут же бросает пальто на комод и притягивает меня к своей пахнущей потом груди, — Ну, чего ты? Ну, киса моя?
— Ненавижу тебя, — от бессилия собственного тела, которое, вопреки моему нежеланию быть рядом с ним, так стремится остаться в объятиях, я плачу только сильнее.
— Я и сам себя ненавижу, —
