на кассе требует у продавщицы запаковать остатки еды с собой. Мне остается только хлопать ресницами, вообще не понимая, что происходит.
Когда я возвращаюсь в офис, цветов нет. Ваза стоит пустая.
Неужели он забрал их себе?
И что, отдаст жене, потому что я не оценила щедрого жеста?
— Я так понимаю, букет вам дали в аренду, но дарить не собирались? — откровенно язвит Игнатьев, появившись в проеме своего кабинета. — Юрий заходил, очень активно упаковывал его обратно в целлофановую бумагу.
— Я же её в мусорное ведро выбросила…
Оборачиваюсь к нему и смотрю такими круглыми глазами, что шеф пожимает плечами.
— Да, это факт меня особенно умилил. Какие у вас щедрые женихи, однако. Я так понимаю, свидание не удалось?
— Как вы догадались, что Юра ко мне подкатывает?
— Елена, ну, очевидно же, что вы привлекаете мужчин. — Максим Витальевич подходит к стойке, где раньше стояли цветы, и склоняет голову набок. — И если какой-то конкретный мужчина ходит за вами как привязанный, то очень вряд ли вы симпатичны ему просто как личность. Ничего удивительного. Ваше появление взбудоражило не только меня.
— Не только… что…
— Неужели ты до сих пор не догадалась? — ухмыляется Игнатьев, сокращает разделяющее нас расстояние и… его губы находят мои.
Его прикосновение такое мягкое, а дыхание пахнет бесконечным кофе, выпитым за день. И мне почему-то не хочется отстраниться. Мне не противно и не страшно, а очень приятно. Ноги подкашиваются, и срочно нужно за что-то зацепиться. Этим «чем-то» становятся лацканы пиджака Игнатьева.
Он целуется вначале ласково, не давит и не напирает. Проверяет мою реакцию. Он готов отстраниться, если я буду против. Но внутри меня всё вспыхивает. Пламя вползает в каждую мою клеточку, и тогда его зубы чуть прикусывают мою нижнюю губу.
Ох…
Мужские руки обхватывают меня за талию, держат крепко. У него безумно вкусная туалетная вода. Ею невозможно надышаться.
Я, наверное, задыхаюсь — потому что в груди не хватает воздуха. Теряю ощущения пространства и времени. Жмурю глаза (как только открою их, тотчас передумаю и испугаюсь). Игнатьев подхватывает меня под бедра и легким движением усаживает на стол. Вообще без напряжения. Поднимает как пушинку.
— Чтобы удобнее было целовать… — шепчет он в короткую секунду передышки, находя губами мою шею.
Мурашки ползут по позвоночнику. Я откидываю голову, позволяя ему исследовать, ласкать, прочерчивать дорожки по разгоряченной коже. Пальцами зарываюсь в его жесткие волосы.
С Димой было иначе. Меня никогда не охватывала такая страсть, пьянящая, бесконтрольная. Мне никогда не было так запредельно хорошо, будто обычный поцелуй способен унести в космос. Дима относился ко всем ласкам спокойно, даже лениво, без особого желания — и мне казалось, что так и должно быть.
Но Игнатьев поломал все мои стереотипы…
Какой кошмар. Я только что сравнила своего практически бывшего мужа со своим боссом… который целуется просто божественно.
Эта мысль меня отрезвляет.
Я резко распахиваю глаза.
— Что вы делаете?..
«Вы»? Или теперь правильнее исключительно на «ты»?
— Ты и сама прекрасно догадываешься, что именно я делаю.
Игнатьев моментально отступает назад, больше не нарушая моих границ. Наверное, чувствует охватившее меня смятение и не пытается продолжить. Вид у него встрепанный (у меня не лучше). Волосы взлохмачены, в глазах полыхает темное пламя.
Его вопрос обращения к зацелованной секретарше ничуть не волнует. Для себя он всё решил. «Ты», и только.
— Но… зачем?..
Слова не складываются в предложения. Я могу только начинать фразу — и тут же забывать, о чем вообще спрашиваю.
— Лен, а сама как ты думаешь, зачем? — Тон Игнатьева вновь становится саркастическим. — Зачем мужчины защищают женщин от их мужей-идиотов? Или, например, зачем одалживают им цветы? Методы разные, но мотив один и тот же. Потому что эти женщины им небезразличны.
Даже сейчас не удержался, упомянул жадноватого Юрку. Интересно, тот попросит меня вернуть все съеденные шоколадки? От него теперь можно чего угодно ожидать.
Я с трудом перевариваю услышанное. Максим Витальевич практически чистосердечно сообщил о том, что его стычка с Димой — не случайность. Он не просто что-то где-то услышал. Нет, он целенаправленно хотел помочь мне.
А ещё он признался в своей интересе. Открыто. Без всяких глупых намеков.
Светка бы сказала: «Ну, наконец-то! Я же говорила, этим всё и закончится. Теперь он точно разложит тебя вон на том кожаном диване для посетителей». Я даже слышу её ликующий голос в голове.
— Я… мы… мне нужно выйти.
Хватаюсь за спасительную мысль — срочно обмыть лицо холодной водой! — и сползаю со стола. Залезть получилось как-то грациознее, потому что обратно я пытаюсь рухнуть бочком, запутываясь в собственных ногах.
Игнатьев порывается помочь — делает шаг вперед, — но тут же застывает на месте. Не лезет. Лишь наблюдает. Не задает лишних вопросов. Я понимаю, что веду себя странно — но меня настолько огорошил наш поцелуй, что даже координация движений нарушается. Я спотыкаюсь на каблуках и выхожу из приемной.
А когда возвращаюсь, Максима Витальевича в кабинете уже нет. Ушел на очередное совещание. Ничего удивительного, всё строго по графику.
Я осматриваю место «преступления», вспоминаю щетину Игнатьева, что колола мой подбородок.
Мне бы всё обдумать. Переварить. Решить, как быть дальше.
Но не получается. Голова абсолютно пуста.
Тем днем с Максимом Витальевичем я так и не пересеклась. Совещание у коммерческого директора перетекло в конференц-связь с акционерами. Потом обсуждали какие-то вопросы информационной безопасности.
Жаль.
Мне бы хотелось взглянуть на него, чтобы для себя решить: как быть дальше?..
Светке я рассказываю лишь первую часть своих приключений. Ту, в которой Юрка вначале щедро одарил меня букетом, а затем столь же щедро уволок его обратно.
— Хм-м-м… а я и думаю, что за знакомые цветы видела на фотке у Машки, — вдруг начинает ржать подруга.
Она быстро копается в телефоне и открывает фотографию.
— Смотри, это его жена, она в технической поддержке клиентов работала. Мы с ней до декрета немного общались. Не узнаешь букетик? Пять минут назад фотку выложила.
На фото — милейшая девушка. Большеглазая, с очаровательными ямочками на щеках. В руках она держит букет разноцветных гвоздик.
Тех самых, которые предназначались мне, если бы я не отказалась.
Мне становится так противно. Потому что нести цветы жене после гипотетической любовницы — это отвратительно и попахивает жадностью. Нет, не попахивает. Воняет.
Неужели он не мог выбрать для матери своего ребенка какой-то другой букет⁈ Не потрепанные гвоздики в целлофане из мусорного ведра⁈
— Ужасно, — я качаю головой. — Он упал в моих глазах. Мне теперь так жалко его жену.
— Я бы
