цветущей вишни».
Инициатива турнэ исходила от редакции газеты «Осака Майници» в 1920 году, весьма заигрывавшей с «русским берегом» и пытавшейся наладить «дружеские отношения между двумя соседками». Сотрудником ее, неким Отаке, было предложено через заведующего Владивостокским отделением «Роста» т. Онвея (Гончара) устройство ряда выставок русских художников в крупнейших городах Японии. Онвей, в свою очередь, предложил Бурлюку принять это предложение, на что и последовало согласие последнего. Было выхлопотано разрешение на въезд, и осенью 1920 года пароход «Хозан Мару» увез «отца русского футуризма» в Японию.
Вслед за уехавшим в редакции газет полетела телеграмма «доброжелателя», редактировавшего английскую газету «Эхо» журналиста Бориса Лопатина, об отъезде в Японию «коммунистических агитаторов», командированных отделением «Роста» якобы с целью пропаганды идей большевизма.
Неудивительно, что после этого предупреждения японские жандармы окружили Д. Бурлюка и В. Пальмова неусыпным вниманием. Помимо обычных бесконечных тщательнейших расспросов о целях, времени, маршруте поездки, надоедливых и привязчивых приставаний и расспроса о материальном положении, происхождении, именах предков, месте их жительства и т. п., – к нашим путешественникам применялись еще и «дополнительные осведомления» о количестве картин, их содержании, точном названии, обязательстве их ввоза без рам (вдруг в рамах законопачены прокламации!) и других, не менее комичных в своей наивной хитрости, ограничений. Не обходилось и без курьезов. Д. Д. Бурлюк вез ряд картин, написанных за время революции с «вредными» сюжетами. К ним особенно придирались японские охранители спокойствия Уэно парка (резиденция Микадо). Так требовали разъяснения сюжета картины «Народ и деспот» – изображавшей огромную каменную голову и замахнувшегося на нее киркой рабочего – «Что это означает» – вопрошали пронырливые жандармские ищейки. Бурлюк хмурился, пытался отвертеться туманными объяснениями (благо переговоры шли на отчаяннейшем французско-иокагамском диалекте), но любопытные сыщики возымели огромный интерес к «содержанию» картины. Наконец припертый к стене Бурлюк, видя серьезную возможность конфискации картины, вдохновенно вытаскивает: – «Это – этюд с сюжетом из „Руслана и Людмилы“». И начинает описывать бой Руслана с волшебной головой. Имена классиков успокоили сомнения блюстителей «классического строя». Тот же с другой картиной, называвшейся на континенте «Топот толп» и изображавшей ряды тяжелых сапог – в сапогах, валенках и лаптях, попиравших порфиру. Этот «сюжет» был узаконен к появлению на выставке как «русская вывеска для сапожной мастерской».
Всеми правдами и неправдами нашим художникам удалось-таки устроить ряд выставок в Токио, Осаке и ряде менее значительных городов. Выставка везде пользовалась огромной популярностью, в общей сложности на них продано было картин на 25 000 иен, посещаемость их достигла солидной цифры в 400 000 человек. Д. Д. Бурлюк и В. Н. Пальмов были приглашены на специально в их честь устроенный в академии банкет старинной живописи, на котором присутствовали профессор Ивасси, худ. Фюмон, Юмеди, и Ииша и др. Наибольшее сочувствие было выражено им со стороны молодых японских художников, – изучавших живопись в Париже и находящихся под большим влиянием Пабло Пикассо. Закончив турнэ, художники хотели поработать в Японии, но им недвусмысленно намекнули, что их пребывание связано будет с большим «беспокойством» для них.
Тогда Бурлюк и Пальмов добились разрешения выехать на зимние месяцы для работы на пустынные южные острова Огасовара, где и пробыли до весны 21 года, с жадностью воспринимая неожиданную для северного глаза раскраску природы. За это время В. Пальмовым и Бурлюком написано множество этюдов и там же закончен ряд картин, воспроизводящих быт и краски тропических островов. Однако и в этом пустынном клочке земли, где живут одни малайские и японские рыбаки – «недреманное око» пытливо следило за «подозрительной деятельностью» русских футуристов, по сведениям из газет, игравших большую роль в организации советских художественных учреждений. И вот на пальме против хижины, где работали наши путешественники, появляется трогательно-наивное объявление: «желаю брать уроки русского языка». Оказалось, что специально откомандированный на остров «следопыт» не нашел более удобного предлога завязать отношения с беспокойными русскими, дабы разгадать их таинственные намерения. По возвращении в Токио «вредные» представители искусства узнали, что выставка японских футуристов закрыта за «большевистскую пропаганду», а им самим предложили в кратчайший срок (и даже с «бесплатным переездом») покинуть пределы страны.
Николай Пунин. Выставка картин советских художников в Японии. 1927
Пунин Николай. Выставка картин советских художников в Японии // Жизнь искусства, № 34, 1927. С. 10.
У каждого искусства своя судьба. Это чувствуется особенно, когда судьба одного искусства соприкасается c судьбой другого. Русское искусство, представленное на советской выставке, устроенной Всесоюзным Обществом культурной связи с заграницей этим летом в Токио, впервые непосредственно соприкоснулась с искусством Японии. Встреча была и торжественная и вместе с тем преисполнена какой-то особой осторожности: так встречаются перед состязанием готовые к борьбе, но еще не знающие друг друга противники. Много приветствий, много самых лестных комплиментов – так, вообще, но скупые и сдержанные критические замечания по существу. Так мы и уехали из Японии, пышно и даже шумно встреченные, но без знания того, какое впечатление произвели наши картины на японское общество. Только один наш друг японец выдал нам тайну этой встречи двух искусств, сказав: через год выставок японских художников нельзя будет узнать: они будут полны подражание русскому искусству. Этому нельзя верить и, вместе с тем, этому невозможно не поверить.
Японские художники последние десятилетия находятся под сильным воздействием западно-европейского искусства, в особенностях французов и немцев, но они подражают Западу такой наивностью и так внешне, что не остается никаких сомнений в том, что природа западно-европейской художественной культуры до конца чужда – по крайней мере в данный момент – Японии. Японцы подражают французам и немцам только потому, что в силу исторической необходимости принуждены «догонять Европу», и они догоняют ее со всей энергией и упорством, свойственными многим народам Азии.
Наша выставка была устроена в трех городах: Токио (с 15 мая по 1 июня), в Осаке (с 15 июня по 1 июля) и в Нагойя (с 5 по 10 июля).
Прием, оказанный выставке в каждом из этих городов, был различен. В Токио выставка открылась в период повышенного интереса к Союзу, когда благодаря китайскому событию газетные столбцы были полны статьями и телеграммами, посвященными Москве, – как лаконически называют за границей Советское государство. Поэтому выставка приобрела некоторый политический смысл: демонстрации японо-советского сближения; выставку посетили видные политические и общественные деятели Японии, между прочим брат микадо – принц Чичибу.
Токио, конечно, является бесспорным центром умственной и художественной жизни Японии, и поэтому наиболее широкий художественный резонанс выставка имела именно здесь. Она была расположена в восьми залах четвертого этажа только что отстроенного огромного здания «Асахи-симбун» – одной из наиболее влиятельных японских газет с миллионным тиражом.
Открытию выставки
