— Странно… Мне показалось…
— Что показалось?! Что под влиянием побед Красной Армии, которые, конечно же, стали возможны только благодаря мудрому руководству Коммунистической партии и лично товарища Сталина, я начал перекрашиваться в ваш красный цвет?!
— Ты товарища Сталина не трогай, партию тоже! — с неожиданной злостью оборвал меня Дубовцев. — Да ты понимаешь…
— Это ты ни черта не понимаешь! — перебил я его, повысив голос. — Поэтому слушай внимательно: я как был, так и останусь идейным противником вашего «коммунистического колхозного рая»! Перекрашиваться не собираюсь!
Последнюю фразу я почти прокричал в приступе вдруг охватившего меня крайнего раздражения. А может, просто устал и сдали нервы?
Дубовцев почувствовал мое взвинченное состояние и дипломатично промолчал. Минут десять мы ехали, не произнося ни слова. А потом он негромко спросил:
— Почему же ты нам помог? Мог ведь спокойно застрелить не тех полицаев, а меня с напарником. И наши бы ничего не узнали — списали бы все на перестрелку с полицией — ты вроде как ни при чем!
Я промолчал, а Иван все никак не мог успокоиться:
— Нет, ты все же объясни! Момент для тебя был удобный — лучше не придумаешь. Сам сказал: остаюсь идейным врагом. Ничего не понимаю!
— Я тоже до последнего времени не понимал…
— Чего не понимал?
— Вот ты заявил: не трогай Сталина, партию… А скажи, Иван, как на исповеди — ты что, в самом деле веришь, что ваша партия, коммунизм, Ленин — Сталин — все это свято и на веки вечные неотделимо от России?
— Конечно! А как же иначе?!
— И я так думал: поставил знак равенства между страной и большевиками — объявил войну сталинской России! Три года крови, грязи, душевных мук — все это я должен был пройти, чтобы понять одну простую истину: Родина, Россия — она должна быть для нас выше всяких там царей, вождей, режимов и партий — выше вашего пресловутого коммунистического будущего!
Я видел: Дубовцев хотел мне возразить, но в конце концов лишь махнул рукой.
— Странный ты тип, Яковлев. Вроде неглупый мужик, а не понимаешь очевидных вещей — ход истории не остановить. А коммунизм, между прочим, — это будущее не только России, но и всего человечества! Наукой доказано!
— Плевал я, Иван, на вашу марксистскую науку! Скажу тебе так: мне очень хочется, чтобы твои дети — а может, это будут уже внуки — жили в другой, свободной России! И внуки напарника твоего! Вот потому-то и помог я вам. Чтобы продолжался род Дубовцевых!
Иван как-то странно на меня посмотрел, а потом вдруг резко остановил автомобиль и, глядя мне прямо в глаза, гневно проговорил:
— Смотрите, какое благородство! Он мой род спасал! А ты, часом, не забыл, что до этого три года воевал на стороне врага, содействуя уничтожению тысяч и тысяч русских людей? Разве не так, герр Яковлев?! И нечего тут политику приплетать — партию с коммунизмом!.. Предательству Родины нет оправдания — плохая она для тебя или хорошая. Она твоя Мать! Это святое. И не за «коммунистическое будущее», как ты изволил выразиться, умирают миллионы наших солдат. За Россию! Чтобы это понять, им не нужно было становиться предателями — как тебе! Они всегда это знали!
Оставшийся до города отрезок пути мы ехали молча. Возразить Ивану мне было нечего: к несчастью, он был прав…
Вместо заключительной главы
1. Спустя три дня. ФридентальЯковлев Александр Николаевич
Ровно в четырнадцать тридцать транспортный «Ю-52» приземлился на аэродроме Темпельхоф под Берлином — перелет из Лиепаи занял около двух часов. Меня с Дубовцевым ждал знакомый водитель-ефрейтор; еще не менее двух часов наш легковой автомобиль в объезд столицы рейха вез нас в местечко Фриденталь.
В канцелярии «Специальных курсов» нас встретил обер-лейтенант Шмидт. Дубовцев получил предписание срочно отправляться в учебно-тренировочный лагерь абвера в местечке Обервальтерсдорф южнее Вены. Мне было приказано находиться здесь до прибытия Скорцени. Шмидт по секрету сообщил, что оберштурмбаннфюрер еще вчера был срочно вызван к Гиммлеру, которого назначили командующим группой армий «Верхний Рейн».
Когда я вышел из подъезда штаба, то с удивлением увидел ожидающего меня Дубовцева. После того разговора в автомобиле, когда мы возвращались с несостоявшихся испытаний на маяке, мы с ним почти не общались. Теперь же он подошел и первый подал мне руку:
— Через час уезжаю — так что прощай, Александр! И не поминай лихом!
— Даст бог, свидимся! — ответил я. — Прощай, Иван!
Дубовцев немного помолчал, потом негромко сказал:
— Как бы там ни было — спасибо тебе. Спас ты тогда меня и напарника… А за свою мать не беспокойся — о ней позаботятся. И вот еще: если ты действительно что-то понял, твоя совесть обязательно подскажет, с кем ты должен быть дальше. Думаю, наши с тобой свяжутся…
Он хотел еще что-то добавить, но только махнул рукой:
— Ни пуха, ни пера!
— К черту! — произнес я на прощание и неожиданно спросил: — А почему в той стычке с полицейскими ты был уверен, что я поддержу именно вас?
— А я не был ни в чем уверен, — ответил он.
— Но как же?..
— Да никак! — лукаво подмигнул мне Иван. — Я рискнул.
Потом мы направились в разные стороны, и я так и не понял, шутил он или нет…
Последние три дня, которые мы провели в Лиепае после гибели «U-941S», не были отмечены хоть сколько-нибудь примечательными событиями. Наш шеф унтерштурмфюрер СС Штарк погиб вместе с лодкой. Два раза меня и Дубовцева допрашивали в местном гестапо, один раз вызывали в морскую абверкоманду, где заседала специально созданная комиссия. В итоге от нас очень быстро отстали: ничего предосудительного в нашем поведении обнаружено не было. В конце концов гибель лодки списали на трагическую случайность: война есть война. Видимо, так было удобнее всем…
В первый же вечер во Фридентале я посетил местную пивную «У дядюшки Эрвина» — соскучился по настоящему немецкому пиву. Сидя в одиночестве за угловым столиком, печально размышлял: «Как быть с сыном? Забрать его из детского приюта мне сейчас некуда… Но проведать надо обязательно. И побывать на могиле жены — попробую выпросить парочку дней у Скорцени…»
Все эти дни меня не покидали мысли о той перестрелке, или, вернее сказать, отстреле латвийских полицейских. Нечего и говорить, влип я в историю!.. Хотя странное дело: я ни о чем не жалел и чувствовал, что в той ситуации сделал правильный выбор. А еще я размышлял над словами Дубовцева, сказанными при нашем расставании…
— Давненько вы сюда не заглядывали, господин лейтенант!
Я поднял голову. Ко мне обращался незнакомый высокий полноватый господин средних лет в штатском — на нем было приличное черное полушерстяное пальто и серая фетровая шляпа.
— Не возражаете, если я присяду за ваш столик?
Я равнодушно кивнул.
— Вам привет от господина Анненского, — негромко сказал незнакомец. — Помните такого?
Конечно, я помнил. Еще как помнил! Но вида не подал (хотя эта фамилия прозвучала для меня как гром среди ясного неба) — лишь с видимым равнодушием спросил:
— Кто это?
— Он приехал с приветом от двоюродной кузины Эммы.
Это был пароль, который почти три недели назад сообщил мне мой американский куратор. Теперь мне ничего не оставалось, как произнести отзыв:
— Очень рад. Вы, наверное, ее брат Клаус из Мюнхена?
Господин с видимым облегчением протянул мне руку:
— Здравствуйте, Пилигрим!
«Когда же все это кончится? — подумал я невесело. — Господи, дай силы, чтобы выстоять, не сломаться и до конца пройти отмеренный мне на этом свете путь! Как там сказано в Писании? «Дорогу осилит идущий!..»
2. Москва. Главное управление контрразведкиВ то самое время, когда Яковлев беседовал с посланцем от майора Анненского, полковник Громов заканчивал чтение подробного рапорта капитана Горячева. Отложив последний листок, полковник встал из-за письменного стола и прошелся по кабинету, разминая затекшие от долгого сидения ноги.
Итак, операция «Ураган» была успешно завершена. Сегодня рано утром в Москву специальным авиарейсом из Риги вместе с вывезенным из Лиепаи Иваром Берзиньшем прилетел Виктор Горячев. Громов уже успел подробно побеседовать с героем-капитаном, а теперь и ознакомиться с его отчетом. Полчаса назад полковнику позвонил сам генерал Абакумов и поздравил с успехом. Неудивительно, что сейчас Громов находился в приподнятом расположении духа: похвала начальства всегда дело приятное. Но ведь заслужили, черт побери! Такое дело провернули! Мало того, что была уничтожена «ракетная» подлодка немцев, Горячев доставил в Москву бесценную фотопленку с чертежами «ФАУ».
Однако почивать на лаврах было не в характере Громова — война-то продолжалась. Обдумывая только что прочитанное, он размышлял о человеке, к которому с недавних пор проявлял самый пристальный интерес. Полковник думал о Яковлеве: «Несомненно, он обладает яркими агентурными качествами: умен, находчив, не теряется в самых критических ситуациях. Плюс незаурядные физические данные… По «Урагану» оказал нам неоценимую услугу… Уверен: с ним необходимо «работать» дальше. Завтра же надо поговорить на эту тему с Абакумовым…»
