вернулась в его руки — вернее, в кончики пальцев. И вернулись некоторые слова — не все. Но вернулся даже странный фантастрон.
Эта точность нашла вдруг странное применение. Друг попросил его сделать колечко, из старого полтинника. Для того, чтобы переплавить монетку и отлить колечко, понадобилось всего полтора часа.
Через месяц, другой приятель принёс серебряный стаканчик. На стаканчике ящерица гналась за паучком. Паучок не мог убежать от ящерицы — лапки его уничтожило время.
Майор Казеев оснастил паучка лапками, и теперь они с ящерицей совершали вечное перемещение по стенкам стаканчика.
Работа с серебром нравилась майору всё больше и больше. Хозяева брошей и колец откупались от него водкой, которую он приносил нам. Майор по-прежнему не пил. Если работы не было, он сидел и рисовал закорючки на листе бумаги. Они соединялись в кольцо или ожерелье, и это соединение должно было быть точным. Тонкие нити серебряной проволоки, как и линии вольт-амперных характеристик, были понятны майору Казееву.
Это был его язык, родной и простой, но не было в его работе опасности. Линии не состязались с майором в уме и проворстве.
Однажды друг привёз к нему женщину в шубе. Женщина положила на стол ожерелье. Экзотический сувенир, память о туристической поездке, серебряное ожерелье было сделано на Востоке. Маленькие Будды были его звеньями, они улыбались маленькими губами и сводили по-разному маленькие тонкие руки.
Но цепь разорвалась, и один из человечков отлучился навсегда.
Майор Казеев несколько часов смотрел на тридцать серебряных человечков. Он смотрел на них, не отрываясь.
Ночью майор снова искал рукой ручку с кнюпеллем, и перед его глазами стояли деревни с отрывистыми названиями, да разбитые, но улыбающиеся каменные Будды.
Жена печально клала ему ладонь на лоб, и тогда он успокаивался.
Следующим днём было воскресенье. Майора позвали к телефону.
Что-то изменило ему, и он, привыкший всё делать сам, попросил жену кинуть цепочку в чашку со слабым раствором соляной кислоты.
Майор хотел просветлить серебро и убрать грязь. Он ушёл, а его жена перепутала бутылки и погрузила ожерелье в царскую водку. Тридцать маленьких Будд всё так же улыбались, соединяясь с HCl и HNO3. Вернувшись, майор Казеев сразу понял, что произошло. Голова его заработала ясно и чётко, будто он увидел на экране радара американский бомбардировщик. Он сел за рабочий стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Занеся над ним автоматический карандаш, он несколько раз нажал на кнопку, будто бы захватывая цель, и начал рисовать.
В понедельник он пошёл на заводскую свалку. Там, со списанной электроники, он, почти не таясь, ободрал серебряные контакты и вернулся домой.
Через неделю приехала заказчица. Она не заметила подмены и долго не понимала, почему ювелир не хочет брать с неё денег. В этот момент майор Казеев понял, что он снова нашёл нечто важное — уверенность. Он сразу же забыл лицо заказчицы, потому что главное было найдено, это было ему ясно видно, как попадание в цель на экране радара — уверенность в себе не покинет его никогда.
И вот теперь он сидел за столом вместе с нами. Бортстрелок надел песочную куртку от своей старой формы, и я представил, как потом он будет дёргать струны, и серебряно-голубой рыбкой будет биться у него на груди медаль.
Устраиваясь поудобнее на своём унитазе, я знал уже, как хозяйка будет сыпать по тарелкам картошку.
В этот момент, думая о Казееве, я понял, что его отличало от многих людей, виденных мною в жизни.
Майор Казеев не умел ничего делать плохо.
Мы оставили государство, набитое танками и ракетами. Это государство, как диплодок с откушенной головой, ещё двигалось по инерции, но уже разваливалось, падало на бок.
Мы оставили рычаги и кнопки смертоносных машин, а за наши места сели халтурщики.
И в жалости по этому поводу не было проку. Нам остался устав, правила поведения, и они не имели отношения к конкретному государству. У каждого из нас была своя история и своё прошлое. Вместе мы образовывали одно целое, и поэтому недовольство не проникало к нашему столу.
А что погон у нас нет, так это ничего.
Извините, если кого обидел.
25 августа 2004
История про капуцинов
Что это за защитный антитеррористический капюшон для спортсменов? Кто-нибудь знает? Видел?
Извините, если кого обидел.
25 августа 2004
История про Олимпиаду
Анна Каренина смотрит на своего мужа и видит, какие неприятные у него уши. Она видит эти уши, долго смотрит на них, и в этот момент понимает, что разлюбила своего супруга. Так и я, слушая рассказы своих знакомых про греческую Олимпиаду, вдруг понял, что окончательно возненавидел спорт.
Впрочем, я давно возненавидел и Олимпиады — они мне неинтересны как зрелище, они мне неприятны своей скандальностью, каким-то ужасным и бессмысленным соревнованием — какая страна больше притащит на родину круглых свидетельств своей химической евгеники.
Как-то некий чиновник, обиженный недобором медального металла, говорил, что, дескать, мы должны теперь побеждать несомненно — быть на голову выше, на корпус впереди и на мячик дальше. Чиновник не понимал, что Олимпиада давно соревнование не то медиков, не то юристов, счет идёт на миллиметры и сотые доли секунды. С учётом ветра, влажности и высоты над уровнем моря. И начинается битва разрешённых и не разрешённых банок со склянками. Потому что никакой гармонии человека в профессиональном спорте я не вижу. Возможности человека исчерпаны, а рыгающее у телевизоров человечество ещё не нажралось зрелища прыгающих и бегающих.
Теперь я говорю о спорте только как о коммерческо-идеологической структуре — оттого я не люблю его в любых проявлениях. Идёт ли речь об Олимпиаде, что становится разрешённым способом бескровной войны идеологий, медальной пузомеркой и национальной истерией, идёт ли речь о рекламных путешествиях героев, чьи лодки разукрашены рекламой, и подчинены спонсору, идёт ли речь об экстремальном спорте, как оплаченном способе щекотать нервы.
И — идёт ли речь об обывателе в разноцветном шарфе, что крушит головы над ксеноцветными шарфами.
Я люблю физическую культуру, а именно с ней на моей Родине дело обстоит очень печально. Я бы даже сказал так — современная городская цивилизация вообще направлена не на потребление физической культуры, а на потребление спорта.
Оттого слышать я не хочу я унылых криков «Засудили! Нас не любят!». Уёбывайте, ребята, — скажу я вам, — прочь от этой смертной любви. Садитесь на велосипедик, или махайтесь гирями. Прочь, прочь от этих
