сладостный покой и облегчение.
Это настолько нереально, что я сначала даже не понимаю, что происходит, просто тупо моргаю, пытаясь вдохнуть и выдохнуть ставший тяжелым воздух.
В глазах проясняется, причем, как-то сразу, резко.
И настолько, что очень четко вижу место, где нахожусь, и людей рядом с собой.
И первое , и второе вызывает оторопь.
Потому что я сижу сейчас на земле, на зеленой травке, а прямо впереди — блещет под ласковым солнцем гладь реки. И ветерок, легкий такой, летний…
Рядом сидят и смотрят на меня, раскрыв рты, детишки, пятеро, все примерно одного возраста, от семи до десяти-одиннадцати лет. И еще крутятся тут же двое серых толстолапых щенят, взволнованно тычущихся влажными носами то в мои ноги, то в спину. Дети одеты очень просто, я бы сказала, бедно. Как-то слишком бедно даже для деревенских. Никаких ярких принтов на футболках, шорт… Да и футболок-то у них нет… Странного, допотопного вида дерюжки, добела выцветшие на солнце… А сами дети — обычные, симпатичные и веселые, замурзанные до невозможности, загорелые и улыбчивые.
Они смотрят на меня с любопытством, не пугаясь, скорее, удивленно.
— Легче? — серьезно спрашивает меня сидящая ближе всех девочка, светленькая, с длинными, небрежно заплетенными в косу волосами. Она мягко касается моего лба, затем убирает ладошку, и я непроизвольно тянусь следом, словно не желая терять блаженную прохладу.
Это она, похоже, помогла мне… Просто прикоснувшись? Погладив по лбу?
Черт… Подумаю об этом после.
Непонятные способности девочки — явно не первостепенный вопрос, на который мне необходимо получить ответ.
— Да, — киваю я, слышу свой хриплый больной голос, кашляю, мучительно и долго.
— Варуш, дай воды ей, — командует та же девочка, шорох, удаляющийся и приближающийся топоток, и через пару минут мне в губы тычется что-то мягкое.
Машинально открываю рот и пью, пью, пью с наслаждением чистую, свежую воду, даже не задумываясь, из чего я ее пью, и откуда тут, у детей в сельской местности, эта вода.
Только спустя какое-то время, когда вода уже заканчивается, понимаю, что принесли мне ее в листе лопуха, большущем, сложенном кульком.
— Спасибо… — голос мой звучит уже куда лучше, да и мозги понемногу начинают работать, подкидывая вопросы, на которые пока что нет ответов.
— Где я? Больница рядом?
— Чего? — дети, как по команде, открывают рты, становясь похожими на забавных галчат. Их серые питомцы тоже садятся на пушистые задики и смотрят на меня, словно копируя своих хозяев.
У одного из песиков оба ушка, мохнатые сверх меры, смешно насторожены, а носик взволнованно подрагивает. Почему-то это невероятно умиляет.
Никогда не любила животных, я — истинно городской житель, но щенята и в самом деле забавные… И порода какая-то необычная… Серые, с мордашками квадратненькими. И лапки такие большие…
Ловлю себя на том, что, вместо выяснения ситуации, в которой оказалась, изучаю непонятно зачем чужих щенят, с досадой даю себе мысленную пощечину.
Не о том думаешь, Сашка!
Ты непонятно где, непонятно, в каком состоянии, не помнишь, как тут оказалась, не знаешь, как будешь выбираться. Вообще не время отвлекаться на щенят!
— Дети, — решаю я, наконец, брать быка за рога, — подскажите, где я сейчас нахожусь? Я… Судя по всему, мне по голове сильно ударило, и я не помню ничего…
Ребятишки переглядываются, а затем девочка с волшебными прохладными ладошками, так облегчившими мне страдания, спокойно отвечает:
— Ты возле нашей деревни. Семейкино.
Название деревни мне ровным счетом ни о чем не говорит, потому продолжаю расспрашивать:
— А больница тут далеко?
Мысль, что я просто все это время была не в себе и вот в таком, невсебяшном состоянии и ушла из больницы, и оказалась здесь, спасительна и логична, чего уж там.
В конце концов, если меня сильно приложило по голове, то вполне вероятна кома, временная потеря памяти и даже личности… Я могла пролежать какое-то время в больнице… Может, и до лета, почему нет… И вот летом очнулась, встала, словно лунатик, и пошла… Куда-то. И вышла сюда.
Невероятно, но допустимо… С натяжечкой.
Думать о том, что меня сюда кто-то мог привезти и бросить, жутко. Морозом по коже прямо отдает… Ведь, если это так, то что со мной делали, пока была не в себе?
Вздрагиваю, поспешно оглядываю себя, провожу руками по телу, словно пытаясь нащупать возможные травмы и прочее. Ничего не нахожу, к счастью. И по ощущениям, во мне ничего не убыло и не прибыло. Понятно, что точнее я это выясню, когда до зеркала доберусь, до цивилизации, но пока что никаких прямо очень уж тревожащих фактов нет. С легкой оторопью осознаю, что одета я так же, как в тот день, когда меня уволил гад Аркадий Викторович, то есть, в серое длинное пальто, под которым такой же серый строгий офисный костюм. Ошалело смотрю на свои ноги в удобных зимних кроссовках. Это что такое вообще? Почему я в этом? Если из больницы ушла?..
Значит, не из больницы?
Но…
— Больница — это что? — спрашивает девочка, и я только рот открываю в удивлении. Она не знает, что такое больница?
Моргаю, перевожу взгляд с одного ребенка на другого, затем почему-то на реку, и выше… И замираю, ощущая, как по спине начинает течь холодный пот.
— Два.
В горле пересыхает от ужаса, такого внезапного, такого острого, что говорить не получается, только хрипеть.
— Чего два? — удивляется кто-то из детей.
Вместо ответа показываю на горизонт, где уже вовсю играет закат.
— Два. Солнца. Два.
Дети послушно смотрят туда же, пожимают плечами, словно никого из них не изумляет то, что на небе сейчас вместо одного яркого солнечного диска, их два. Один — словно чуть ближе, мельче, а второй — темной громадой позади первого. И нет, это не визуальный обман. Их реально два. Солнца.
Поворачиваюсь опять к детям и внезапно вижу, как один из щенят принимается сжиматься в комочек, скалиться, тихонько порыкивая и странно выгибаясь в холке. Причем, никто из ребятишек на это особо не обращает внимания, только та девочка, что помогла мне унять головную боль, с легкой досадой косится на щенка и закатывает со вздохом глаза:
— Маюн… Ох, Горра… Когда ты уже научишься…
А я, холодея до онемелых пальцев, наблюдаю, как шерсть, только что топорщившаяся дыбом на холке, словно впитывается в дрожащее тельце щенка, как розовеет кожа и сползают с макушки мохнатые ушки, становясь
