переулкам памяти. Вопросы «а что, если» терзают меня, пока я в миллионный раз прокручиваю последний год её слишком короткой жизни. Я слишком глубоко засунул голову в собственное эго, чтобы что-то заметить. Даже если бы я не был двадцатитрёхлетним эгоистичным ублюдком, вряд ли бы догадался, что что-то не так. После того как я решил поступить в местный колледж вместо того, чтобы ехать с ней в университет штата, мы стали ещё дальше друг от друга, каждый поглощённый своей жизнью.
«Ты чёртов эгоистичный подлец», — шепотом напоминаю я себе.
Всё стало ещё хуже от осознания, что это я ввёл в её жизнь тех ублюдков, что виноваты во всём. И подумать только, всё началось с того, что мне разонравилось трахаться с Нейтом. Для меня Нейт был трофеем. Изгой соблазняет звезду футбола и бывшего задиру. Какой же это был кайф! А потом мне стало скучно. Нейту было нечего предложить, кроме тела, да и мне не нравилась идея быть чьим-то грязным секретом. Самое печальное, что он даже не скрывал наши встречи из-за страха перед гомофобией — он ведь наконец совершил каминг-аут после школы — нет, он боялся за свою репутацию. Он не изменился ни капли, кроме того факта, что наконец признал, почему безжалостно издевался надо мной почти десять лет.
Тогда это было знаком гордости — трахать его, держать его на коротком поводке. Теперь же меня от этого тошнит.
Когда ситуация переменилась и я наконец унизил его — это его слова, не мои — он не смог с этим справиться. Тираны всегда были слабаками, когда дело касалось их собственных страданий. Я пытался вести себя максимально зрело когда говорил ему, что всё кончено. Я был готов оставить всё между нами в прошлом; можно сказать, я вытрахал из себя всю обиду. Я мог бы поступить подло, я об этом думал, честно говоря. Может, так и стоило сделать. Удержало бы это его от того, чтобы набраться наглости преследовать мою сестру? Этого я уже никогда не узнаю, но заставить его заплатить — в моих силах. Я не позволю ему поставить последнюю точку в этой уродливой игре. Мы давно вышли за рамки мелочности.
Я поднимаю телефон с пола, осторожно держа его подальше от края ванны, чтобы не уронить. Быстро нахожу профиль Нейта и пролистываю последние фото. Предсказуем, как всегда. Он без тени сомнения выкладывает всю свою жизнь напоказ — словно открытую книгу, чтобы похвастаться. Тут даже есть фото, где он стоит перед тем же старым домом, который снимает со своими братками по фатерству ещё со времён колледжа. Некоторым действительно не отпустить «золотые годы». Они, может, и получили дипломы, но судя по всему, их образ жизни мало изменился. К моему счастью, он живёт всего в нескольких минутах ходьбы — идеально для ночного визита.
Пока я не успеваю опомниться, я уже открываю профиль Бекки. Увеличиваю яркость экрана на максимум и смотрю на последнюю фотографию, которую она выкладывала, пока зрение не начинает расплываться. Затаив дыхание, перехожу к тому, зачем вообще сюда зашёл. Нажимаю на иконку комментариев и начинаю прокручивать. Первые несколько напоминают, как сильно Бекку любили те, кого она выбирала себе в окружение, но вскоре я нахожу то, о чём говорила Меган. Наглые ублюдки даже не почувствовали стыда, чтобы удалить это. Фото за фото — сплошной поток отвратительных комментариев. Они нападали на её внешность, её чувство юмора, её родство со мной — на всё. Когда добираюсь до постов примерно за месяц до её смерти, вижу, что комментарии там отключены. Она пыталась защитить себя, но в какой-то момент сдалась и оставила шлюзы открытыми. Сотни комментариев под каждым фото от Нейта и нескольких его друзей, которых я узнаю с первого взгляда, — не могу представить, сколько уведомлений она получала в день, насколько неотступным было это преследование. И это только одна соцсеть. У меня не хватает духу проверять остальные, да и не нужно. Увиденного достаточно, чтобы знать: этим ублюдкам придётся ответить.
Я резко вскакиваю на ноги, плеская воду через край ванны на пол, где когда-то лежал её пушистый сиреневый коврик для ванной, — но его пришлось выбросить, потому что он пропитался кровью. Снимаю промокшую одежду, вытираюсь и быстро одеваюсь. Натягиваю чёрный обрезанный топ и чёрные джинсы, затем зашнуровываю старые верные армейские ботинки. Протягиваю руку под кровать и хватаю припрятанный виски, который так и не допил, — засовываю бутылку в задний карман, не обращая внимания на нелепый выступ. Надеваю старые серебряные кольца Бекки, которые по привычке ношу каждый день, и это напоминает мне ещё об одной вещи. Рука замирает всего на долю мгновения, прежде чем я делаю полную грудь воздуха и вхожу в её комнату. Кровать застелена безупречно, ничто не сдвинуто ни на миллиметр — даже книга, которую она читала, лежит раскрытой. Я сдерживаю нарастающий порыв дать гневу волю и направляюсь прямо к тому, что ищу. Аккуратно открываю её шкатулку для украшений, нежными пальцами вынимаю одну серебряную серёжку с красной бабочкой. Эти серёжки были любимыми у Бекки; одну я оставляю ей. Прежде чем музей воспоминаний, запертый в этой комнате, успеет помешать мне завершить начатое, я иду к входной двери.
«Эйден, милый, ты куда?» — мать выглядывает из-за спинки дивана, её лоб прорезан морщинами тревоги.
«Вернусь позже», — бросаю через плечо, не останавливаясь, и срываю с крючка ключи. Мне нужно оказаться в машине, пока не одолели сомнения.
Готов или нет, Нейт, я иду за тобой.
Он думает, что я уже однажды выставил его дураком, но он понятия не имеет, на что я способен. Я списал на него всё, что он когда-либо делал. Нашёл в себе силы списать его со счетов как заблудшего парня, который ненавидел себя настолько, что ему нужно было вымещать злобу на ком-то другом. Но потом он отнял у меня одного из самых важных людей в мире. Это просто непростительно.
Воспоминания о тех ночах, когда я позволял ему спать в своей постели, его тело прижатым к моему, теперь заставляют кожу ползать от омерзения. Был короткий миг в наших отношениях, когда я думал, что, возможно, чувствую нечто большее; была во мне частица, жаждавшая продолжения, когда он после вечеринки уводил меня в свою комнату под предлогом «покурить», — но никогда этим не ограничивалось. Он хватал меня за одежду, притягивал к себе, душил своей долго подавляемой потребностью. Какое-то время я это проглатывал. Быть желанным для того, кто
