и домашний адрес.
Соколов записывал вообще без эмоций. Вчера в кустах это был злой, но харизматичный мужчина. Такой будоражит фантазию. А сегодня — капитан полиции при исполнении, который чхать хотел на мой глубокий внутренний мир.
— Теперь опишите человека, которого видели в парке, — потребовал Соколов таким неприятным тоном, что я не удержалась от саркастичного замечания:
— А вы в первый раз, наверное, не запомнили?
— Гражданка, — голос у него стал прохладнее, — я сейчас не веду с вами светскую беседу. Я оформляю показания.
Вот ведь ледяной истукан.
И нет, я, конечно, понимала, что не на свидание приехала. Но нельзя же так. Человек меня вчера буквально из кустов выслушивал. Кивал там, разговор поддерживал. А теперь прям «гражданка».
— Хорошо. Мужчина высокий. Худой. В темной куртке. Бежал быстро. Лица я толком не запомнила.
— Что значит «толком не запомнили»?
— То и значит. Я его не разглядывала. Он мимо меня пронесся за секунду и убежал.
— Возраст примерный?
— Не знаю.
— Цвет волос?
— Не знаю.
— Особые приметы?
— Не знаю.
Соколов недобро ухмыльнулся:
— Вы уверены, что вообще его видели?
От этих его слов я ощутимо разозлилась.
Нет, правда. Это уже было слишком. То есть сначала меня допрашивают как какую-то преступницу, хотя я доброе дело сделала, из сирени его вытащила, а теперь еще и намекают, что я, возможно, слепая?
— Простите, — буркнула я вяло. — Вы сейчас серьезно спрашиваете, видела ли я того мужчину или придумала его?
— Я спрашиваю, насколько точны ваши наблюдения.
— А я отвечаю: не очень точны. Потому что я не ждала его с блокнотом. У меня в тот момент вообще-то были другие заботы. Например, выяснить, не скончался ли в кустах капитан полиции.
На секунду в кабинете стало тихо. Соколов откинулся на спинку стула. А затем… улыбнулся!
То есть мерзкий тип еще и развлекается.
Я отвернулась к окну, лишь бы не смотреть на него. Потому что если смотреть дольше, то начнешь замечать то, что замечать не надо. Например, как ему идет эта чертова серьезность. Или как у него голос меняется, когда он перестает говорить официальным тоном. Или как он, кажется, сам не очень рад происходящему.
— Ладно, — сказала я уже спокойнее. — Мужчина был высокий, худой. Бежал быстро. Лицо резкое, неприятное. Я плохо его запомнила, потому что он мелькнул буквально на секунду. Всё.
— Этого достаточно.
Слава небесам.
Потому что еще пять минут разговора в таком тоне — и я бы либо расплакалась от злости, либо сама потребовала адвоката, хотя вообще-то проходила свидетелем.
Максим Сергеевич закрыл папку и удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям.
— В целом, ваш портрет совпадает с тем человеком, за которым я гнался, — сказал он уже мягче. — Если интересно, могу рассказать подробнее.
Он улыбнулся, и я тут же мысленно дала себе подзатыльник. Стоило ему перестать вести себя как сухарь в погонах — и я опять готова была расплыться лужицей от того, какая у него красивая улыбка.
— А вам можно?
Я спросила с опаской. Мне, конечно же, было интересно. Но я понимала, что вообще полиция не имеет права распространяться о расследованиях, тем более кто меня знает, а вдруг я вообще тайная пособница того бандюгана.
Короче говоря, Соколов не должен был ничего говорить мне. Но он пожал плечами:
— Ну, следствию это не помешает. В общем, его зовут Глеб Литвин. Он разводит людей на деньги. Разными способами — от примитивного мошенничества до сложных схем в интернете. То собирает пожертвования якобы на операцию ребенку, то втирается в доверие к одиноким женщинам и обирает их на кругленькую сумму. Последнее, что мы знаем: он обещал пенсионерам помощь с дополнительными выплатами, а потом брал с них «аванс» — якобы для нужного человека в пенсионном фонде. И исчезал. Работает чисто. Заявлений у нас немного — не потому, что жертв мало, а потому, что людям стыдно признаваться, что их одурачили.
Я поморщилась.
— Какой мерзавец.
И это еще мягко сказано. Вообще-то мне хотелось выразиться грубее, но в кабинете капитана полиции как-то неловко демонстрировать богатство словарного запаса.
— И не говорите.
— Но вы его обнаружили?
— Угу. Только взять не смогли.
Я подалась вперед прежде, чем успела подумать, надо ли мне вообще лезть в эту тему.
— А вы сказали, что у вас личные счеты. Он что, вас тоже обманул?..
Мне почему-то совсем не хотелось думать, что этого рассудительного, строгого мужчину мог облапошить какой-то проходимец. Соколов выглядел человеком, которого проще переехать бульдозером, чем обвести вокруг пальца.
Он ответил не сразу.
Повернул ручку между пальцами. Посмотрел куда-то мимо меня. И вся эта его казенная, следовательская сухость в нем немного осела.
— Не меня, — произнес он после паузы. — Маму.
Ох.
Вот теперь объяснялась и его злость, и усталость. И даже то, как он вчера рванул за этим Литвиным через парк, хотя не должен был.
— Она у меня совсем старенькая и очень доверчивая, — продолжил Максим Сергеевич. — Сама никому не сказала. Стеснялась. Думала, я узнаю — начну ругаться. Еле выпытал, что произошло. В итоге мы вышли на повторный контакт. Договорились о второй передаче денег — уже под контролем. Всё шло нормально, но он почувствовал «хвост» и отреагировал быстрее, чем наши люди.
Соколов вздохнул тяжелее.
А я, как назло, слишком ярко представила себе дальнейшее развитие событий. Ночь. Очень злой капитан полиции, который не догнал негодяя, задевшего его мать. Заболевшая спина. И я, очень вовремя явившаяся к кустам.
— Мне жаль, — сказала тихо.
И это не была дежурная вежливость. Мне правда стало жаль и его мать, и его самого тоже. Потому что, сколько бы человеку ни было лет, когда обижают родителей, внутри всегда вскипает что-то беспомощно-детское.
— Да бросьте, — сухо ответил он. — Это моя работа. Не уследил — значит, виноват.
— Нет уж, — возразила я. — Вы не можете круглосуточно караулить всех бабушек города.
— Свою мать должен был.
Какой упрямец. И, кажется, абсолютно не умеет признать свои слабости. И почему мужчины вроде него вечно считают, что обязаны удержать на плечах весь мир?
— Спасибо, что поделились, — сказала я уже спокойнее. — Вы же не должны разглашать детали следствия…
— Я и в кустах валяться не должен, — фыркнул Соколов. — Решил, раз уж вы меня спасли, то могу немного рассекретиться. Только обещайте никому не рассказывать.
Он строго посмотрел на меня, хотя в глазах уже плясали смешинки.
Да что ж ты будешь делать.
— Ну-у, обещать не могу. Слишком уж соблазнительно рассказать, как я спасла целого капитана, — ответила я.
— В таком случае, Валерия, мне придется применить
