из Россеи уезжать, на Бога понадеялись. Мол, скоро народ уймётся, царь-батюшка опять престол займёт… А оно вон как вышло… Уже перед самой коллективизацией собрали обоз и все шесть братовьёв с семьями, поехали через Горный Алтай, к монгольской границе, а дальше – в Китай сначала, а там либо в Австралию, либо в Америку. Отец мой в пути от обоза-то отстал. Стоим, помню, у колодца - батя на лес смотрит, мать плачет, а мы в телеге сидим: я старший, сестры - мал, мала, меньше. Мать причитает, мол, от обоза отстали, что делать будем. Отец долго молчал, потом повернул коня и говорит: «Никуда не поедем, домой вертаемся! Русский я! И земля наша русская. И нечего мне на свете без этой земли делать! На лихо, на беду ли, но здесь наша Родина!» Мамка плачет, говорит, мол, окстись, Тимофей, о детях-то подумай! А он подозвал меня, махнул рукой в ту сторону, откуда ехали, и говорит: «Родина, Гришка, она одна! И со своей землёй, Гриха, как с женой венчанной - и в горе и в радости! И пока Бог не разлучит… Потому, что мы русские! Запомни, русские! И нечего нам по всяким китаям да австралиям шастать, горя мыкать». Мать заверещала, что он детей-то на какие беды обрекает, а отец посмотрел на неё, сплюнул. Говорит: «Дура баба, если земля беды даёт, то она же и силы даст, чтобы вынести всё, что Бог посылает!»
Я те батины слова накрепко запомнил…
Через всё пронёс, через всю жизнь. И через раскулачивание... И в войну за неё шёл - за землицу родимую… И когда с фашистского концлагеря в советский попал, тоже батины слова помнил… Держали они меня, силу давали! И теперь вот, стою здесь, на своей земле и думаю, что отец мой прав был… Не гоже нам, русским людям, от бед бегать, землю свою бросать! Беды-то, всё больше надуманные, а счастье - вот оно! - дед Тимофей раскинул руки так, словно хотел охватить всё вокруг - и огороды, и поле за околицей, и лес, и синее-синее июльское небо.
- А что дальше было, ты знаешь, - проговорил Григорий Тимофеевич, будто и не видел, что рядом с ним никого нет. - Батю на следующий день после того разговора убили. Бандиты. Лошадей увели, добро забрали. Умер он, но на своей земле умер. А мне наказал, чтоб я помнил, какая земля меня взрастила и берёг её.
Седой, морщинистый старик стоял, расправив широкие плечи, высоко подняв голову. Он спокойно смотрел добрыми, синими глазами, и взгляд этот что-то перевернул бы в душе его сына, будь тот сейчас рядом. Но Петра рядом не было. Старик вздохнул и, ругая себя за то, что поддался гневу, не смог найти нужных слов тогда, неделю назад, понурил голову и поплёлся из огорода. Ноги будто налились свинцом, ступни стали тяжёлыми, шаркающими.
Старик зашёл в избу, прошёл к печке, снял кипящий котелок и, понюхав варево, добавил ложку мёда. Размешал, немного отлил в кружку, отнёс кружку к столу.
- Травы да мёд - они мёртвого поднимут, - сказал он себе и отпил глоток.
С трудом встал, пошатываясь, прошёл в комнату. На большом комоде аккуратно лежали авторучки, карандаши, стопочка писем, ножницы и другая мелочь, которая обычно имела свойство теряться. Старик надел очки, из пожелтевшей тетради вырвал лист и быстро, словно боялся передумать, написал: «Петруша, даю вам с Аделькой и Серёженьке своё родительское благословление. Храни вас Господь! Поди не сильно обиделся, проститься-то приедешь?». Порывшись в стопке бумаг, Григорий Тимофеевич выудил почтовый конверт, аккуратно свернув письмо, положил его внутрь, запечатал. Написал адрес. Постоял, посмотрел на конверт и сказал вслух:
- Эх, Настасья свет Фёдоровна, даст Бог, скоро свидимся. Как ты мне нужна… А Петруша – что ж… я разве могу на его дороге камнем встать? Пусть едет… У него Родина, так ведь и у Адельки тоже. Немка она, ей нужно в своей стране пожить, на своём языке поразговаривать. А у Серёжи две Родины будет… Россия и Германия. Так вот оно…
Во дворе залаяла собака, тут же хлопнула входная дверь. В избу зашёл сосед – Иваныч. В деревне этого маленького, верткого старика звали «Метр с кепкой». Росту в соседе было от силы метра полтора, а старая клетчатая кепка, нелепо смотревшаяся на лопоухой, лысой голове Иваныча, была его любимым головным убором.
- Что, очухался ужо? - спросил сосед, присаживаясь на табурет у дверей.
- Да жив пока, - ответил Григорий Тимофеевич и спросил:
- Чай пить будешь?
- Не, - отказался гость. - Тимофеич, смотрю, ты совсем здоровый, наконец, а что нёс? Помру, помру… Тоже мне, покойничек!
- Тьфу, Иваныч, что орёшь, как оглашенный! - Дед Григорий посмотрел на друга, перекрестился и спокойно сказал:
- Конечно, очухался, это ты всё говорил - помрёшь, помрёшь…
- Да я, это, твою стойкость проверял, - протараторил Иваныч, взмахнув руками. - Волю, так сказать, к победе!
- Вот я сейчас тебе дам волю к победе! - дед Григорий замахнулся.
Иваныч вскочил, всплеснул руками и протараторил:
- А чё махаешся-то, чё махаешься? Если б не я, то кого бы ты убеждал, что выживешь? Себя? То-то и оно! Ты ж у нас поперёшный, ты ж всё по-своему делаешь!
- Ладно, не трону, - смилостивился Григорий Тимофеич, понимая, что сосед полностью прав
Иваныч присел на прежнее место и обиженно произнёс:
- И спасибо от тебя не дождёшься…
- За что это? – хозяин даже всплеснул руками, услышав такой упрёк.
- За моё горячее сердце, холодный ум… - начал, было, Иваныч, но не договорил, вскочил - дед Григорий опять замахнулся на него кулаком. Метр в кепке знал, что сосед не ударит, но даже так, шутя, не хотелось попасть под его тяжёлую руку.
- Тоже мне, Железный Феликс в драной кепке! - воскликнул дед Григорий, смеясь. - Давай, присаживайся к столу. Кормить тебя, не обессудь, не буду - слаб ещё готовить, а вот молочка налью. А ты что такой смурной, Иваныч?
- Проблема у меня, - ответил тот, отводя глаза в сторону.
- Да говори уже, - приказал Григорий Тимофеевич и тоже сел на табурет.
- У Семёна жена загуляла, - ответил сосед.
- Так ты-то что маешься? - Поинтересовался хозяин. - Пускай у Семёна голова и болит.
Иваныч поджал губы, пошамкал ими, потом, скосив глаза и
