глядя куда-то в пол, гнусаво, будто жалуясь, произнёс:
- Так ведь она со мной загуляла.
- Что? - дед Григорий рассмеялся и хрипло, по-стариковски, зашёлся кашлем. - Ну, ты влип! Жди, Семен с берданкой прибежит!
- Вот я и говорю, что у меня проблема, у меня, - Иваныч тяжело вздохнул.
- И чё те неймётся? - Удивился Морозов. - Сколько тебя знаю - всё по бабам шастаешь. И ведь годов уже сколько.
- Ну, сколько, сколько ужо годов? - обиделся престарелый ловелас.
- Да уж скоро шестьдесят восемь, поди, будет.
- И что? Меня отец в семьдесят пять родил! - Иваныч вскочил и взмахнул руками, уронив кепку в кошачью миску с молоком. - Ёшкин кот! - Выругался он.
Сосед нагнулся, поднял кепку, стряхнул с неё молочные капли.
- Не всем так везёт, - резонно заметил дед Григорий. - По идее, в такие годы, в штанах уже и шевелиться нечему.
- Эт по идее нечему, а на деле шавелится, и ещё как!
- Так и женился бы, глядишь, тоже под старость лет себе сына родил. А что, молодой отец, так сказать! – не удержался от подначки Григорий Тимофеевич.
Иваныч насупился и стал похож на маленького, взъерошенного воробья. Он так же вскидывал голову, склонял её на бок, к плечу, был таким же шумным, как эта маленькая серенькая птичка, и таким же задиристым.
- Ну, скажи вот мне, Иваныч, сколько можно по чужим бабам бегать, аки Казанова недоделанный?
- Я не Казанова недоделанный, - важно ответил Иваныч, - я холостяк, и холостяк полностью законченный!
- Дурень ты тоже полностью законченный, - проворчал Григорий Тимофеевич. - Знаешь же, что Сёма бешеный, особливо, когда дело его жены касается. А так женился бы и по бабам, глядишь, бегать перестал.
- Чужая жена слаще, - Иваныч хитро блеснул глазками, добавив:
- Да и кому я такой старый нужон?
- Слушай, Иваныч, дело у меня к тебе. Я, вот, письмо написал, если по пути, занеси на почту?
- Эт чё, Петьке? – Сосед взял конверт, глянул адрес. – Отпущаешь что ли? В неметчину?
- Пусть, - ответил дед Григорий, понурив голову. – Взрослый он. Сам решает, как семья его жить будет. А моё дело отцовское - благословить.
- Да ладно, сброшу, - пообещал Иваныч и важно произнёс:
- Ну, не провожай, пошёл я!
- Вот сколько я тебя знаю, сосед, столько дивлюсь на тебя. Росту в тебе метр с кепкой будет, а гонору - на три таких Васильевки хватит, - Григорий Тимофеевич всё-таки вышел за ним на крыльцо и, посмотрев на небо, сказал:
- Погода, смотрю, разгулялась малость!
- Эт точно, - согласился с ним Иваныч и, уже дойдя до калитки, вдруг остановился.
- А насчёт гонору ты не прав!
- Это почему?
- Потому, что его на цельный Энск хватит, и ещё для какой-нибудь Чикаги останется!
- Письмо-то не потеряй!
- Не учи, сами учены! - Иваныч поднял руку, потряс белым конвертом, зажатом в кулаке, и вышел за ограду.
До станции Налобиха, где находилось почтовое отделение, было километров семь. До деревни Полковниково, в которой тоже была почта, идти два километра. Иваныч задумался. В Полковниково можно нарваться на Семёна. Погода стояла хорошая, и он решил пройтись пешком до станции.
Насвистывая, Иваныч шёл по дороге и был уже на мосту через речку Бобровку, когда услышал топот. Он оглянулся и увидел такую картину: к мосту бежал здоровый мужик лет шестидесяти в распахнутой фуфайке. Глаза его горели, седые волосы развевались на ветру, лицо перекосила гримаса злости.
- Ой, мамочка! Ёшкин кот, Семё-ё-он… - пискнул Иваныч и, попятившись, кинулся бежать. Нога соскользнула с обгорелой доски старого настила. Престарелый герой-любовник, потеряв равновесие, рухнул с моста.
- Сёма, спасай! - почему-то басом крикнул Иваныч, камнем опускаясь на дно речушки.
Выпавшее из руки письмо качнулось на воде, течение закружило его и понесло к берегу, в заросли ивы.
- Иваныч, ты што по мосту бегать удумал? - воскликнул Семён, помогая соседу вылезти на берег. - Ишь, прыгун на длинные дистанции образовался! Ты што, здесь же метров пять высоты - шею сломать захотел? И мелко, воды по пояс.
- По пояс… - передразнил спасителя Иваныч. - Тебе, может и по пояс, а я по самую кепку вымок.
- Иваныч, я за тобой от самого дома бегу - займи червонец, на самогонку не хватает!
- И всё? - Иваныч склонил голову на бок и недоверчиво посмотрел на соседа.
- И всё, вот те крест! - Семён перекрестился. - С пенсии отдам, божусь!
- Ладно, займу, - пообещал Иваныч, от облегчения даже не вспомнив о том, что когда эта пенсия будет, только одному Богу известно.
- Пошли быстрей, простынешь, - Семён дернул соседа за рукав, - не стой столбом! У меня тут кума рядом живет, зайдём. Выпивку у неё купим, заодно и обсушишься.
Иваныч засеменил через мост, совершенно забыв о поручении соседа.
Григорий Тимофеевич после ухода друга долго стоял на крыльце, задумавшись. Потом встряхнулся и с удивлением посмотрел на папироску. Он не помнил, как взял её в руки, как открыл пачку, тоже не помнил. Заболела рука, снова появилась тяжесть в груди, стало трудно дышать. Старик несколько раз глубоко вздохнул, но воздух будто не доходил до лёгких, тут же вырывался назад – со звуками, похожими одновременно и на хрип, и на храп.
Он схватился за перила, думая только о том, как добраться до кровати. Взгляд упёрся в рядок обуви на ступеньке – там стояло несколько пар калош, Серёжины кроссовки, старые кирзовые сапоги. Ему показалось, что крыльцо, увитое вьюном, качается. Пошатываясь, дед Григорий отлепился от перил, толкнул дверь в избу. Перед глазами стояло лицо жены.
- Настенька… - прошептал Григорий Тимофеевич, - Анастасия Фёдоровна… Даст Бог скоро свидимся. Задержался я здесь, ты уж прости меня, родная. Всё с внуком расстаться не мог. Да за Петрушу переживал. Только нынче вот понял – сами они проживут. Без меня. Сильные они… Наши дети… - старик прошёл в избу, присел на кровать. В глазах потемнело. – Настенька… - прошептал, заваливаясь на бок. – Анастасия Фёдоровна…
Он вдруг ощутил невероятную лёгкость, будто парил в воздухе. Медленно, словно пёрышко, понимался над телом. Он видел его – своё тело – откуда-то сверху. Слышал хриплое дыхание, чувствовал нежелание умирать.
