когда переезжать собираешься?
- Не поеду я никуда.
- Ты б поплакал, Петруш, - проговорил Кузовлев, - легче будет.
- Да простил тебя отец, не переживай так. Он, отец-то, тебе письмо написал, благословил, - снова вскочил с места Иваныч. – А я, ешкин кот, в реку его обронил, когда на станцию шёл.
Пётр закрыл глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. Потом сказал:
- Спасибо, Иваныч, груз с души снял. Больно было, что отец в гневе на меня умер. А я и прощения не попросил. А Германия… тут мы жить будем
Он встал, зашёл в избу.
Перекрестился, прошел в горницу.
Печка с лежанкой. Диван.
Старенький телевизор.
Кухонный стол. Стол обеденный.
Рукомойник в углу.
За окном - бескрайний огород, за ним - лесок…
- Русские мы… - Проговорил Пётр Григорьевич Морозов и, наконец, заплакал.
***
- Так вот, - продолжил первый пассажир, выныривая из воспоминаний, - плакал я тогда сильно, так больно было. Мать-то она тихо ушла, светло. И проститься успел, и поговорить, а отца вот обидел. Да что говорить, винил себя в его смерти, как пожелал ему, так и исполнилось.
- И что, Бог наказал? - Спросили сверху. Из-под одеяла показалась вихрастая голова парня лет двадцати пяти - тридцати. Он сел, стукнулся головой о багажную полку, ойкнул и тут же рассмеялся: - Росту во мне под два метра, я себя в купе чувствую, как в спичечном коробке. - Свесив ноги, он спрыгнул вниз, пригладил руками вихры и представился: - Я Серёга.
Глава 2
- И откуда ты такой вихрастый Серёга будешь? – Улыбка расчертила лицо Петра Григорьевича добрыми морщинками, учёный тоже улыбнулся, не так ярко, как Пётр, одними уголками губ, но из глаз сразу пропала ледяная холодность, он даже стал красивее.
На парня действительно невозможно было смотреть без улыбки, бодрый, подтянутый, в карих глазах неубиваемая вера в справедливость. Такие люди, не смотря на всю сложность мира, никогда не перестают верить в добро. Высокий, жилистый, лицо типичное славянское – не перепутаешь. Он запустил руку в чёрную шевелюру, пригладил вихры.
- Белорус, из Минска буду.
- Хм… больно вы темноволосы для белоруса, - учёный прищурился, разглядывая молодого попутчика.
- Я с Полесья. А мы, полещуки, народ колоритный, - Сергей улыбнулся, устроился рядом с Петром Григорьевичем, прикрыл рот ладонью, зевнул – и снова рассмеялся: - Вот как в детстве бабка научила рот ладонью прикрывать, так как зевну – её вспомню. Это чтобы черти не залетели, - пояснил он. – И каждый раз так смешно становится, а ничего поделать не могу – на автомате рука тянется, привычка с самого детства.
- Привычка дело такое, прилипнет быстро, а отвязаться от неё потом ох как сложно, - Пётр Григорьевич соорудил ещё один бутерброд, протянул его молодому человеку. Тот, в отличии от учёного, отказываться не стал.
- Слушал тут вас сквозь сон, - парень потянулся за огурцом, - так что потом было?
- А что было? То и было, что в Германию ехать отказался, так жена уговорила в Беларусь к её родителям перебраться. Мол, и теплее там, и работа какая-никакая есть. В России вообще тогда плохо было. Я таксовал, чтобы хоть как-то выжить. Сам-то я учитель, труды преподавал в школе. Полгода без зарплаты просидел, плюнул, уволился. Благо, машина была, и в армии шоферил, да и вообще за любую работу хватался, ремонты, сантехника, вагоны разгружать ходил – продуктами платили. Жена давно про переезд разговоры вела, до последнего откладывал, ну вот наладится, думал. А потом смотрю – всё хуже и хуже только становится. Согласился, всё же не чужая страна, как-никак что русский, что белорус – хоть и разные, да братья. А там сначала родители её в Германию уехали, потом Адель с сыном. А я и спорить не стал. Значит, судьба такая. Сам не поехал. И назад не вернулся. А к кому? Отец с матерью умерли давно, куда возвращаться? Так и остался в Беларуси, будто завис меж прошлым и будущим. В одном городе поживу, надоест – в другой переберусь, потом вот возле Новогрудка осел. Работа, дом, иногда женщины разные случались, да всё ненадолго. Потом в церковь стал ходить, вроде на душе легче стало. В конце концов так и ушёл в монастырь. Постриг принять кишка у меня тонка, ну или не готов пока, живу при монастыре трудником. Грех за отца отмаливаю. Порой сомнения одолевают, может зря отпустил жену с сыном, зря сам не поехал? А потом думаю, ну не смогу я в их тесных посёлках жить, будто по линейке разлинованных. У меня душа простора требует, воли. Чтобы вышел во двор, а перед тобой поле пшеницы – глазом не охватить, а за ним лес стеной, и небо – синее, в облаках. Да и на чужом языке с людьми разговаривать, ну не могу – и всё тут!
Он замолчал.
- Всё ты правильно сделал, - сказал учёный. – У нас у всех деревня в крови. В Москве, может быть, по-другому, а в Сибири мы все из деревни вышли. Я вот хоть сам и городской, а всё детство к дедам в Колывань ездил. Это недалеко от Новосибирска, - пояснил, заметив вопросительный взгляд Сергея. – Когда-то знал одного, тоже так вот за хорошей жизнью рванул в Фатерлянд. Хотел назад вернуться, но не успел. Фамилию как сейчас помню: Миллер. Коровы у него лучшие в деревне были… Мы с бабкой у них молоко брали.
- Это точно, - согласился Пётр Григорьевич, - корова в деревне самое главное животное. Это тебе и молоко, и масло, и сметана, и творог, и мясо, в конце концов. Зимой корова - главная печка для домашней живности. В мороз такая красавица стоит вся в инее, а вокруг куры, свиньи, да и прочая животина, если есть, от неё греются. Нет коровы, тяжело и остальной живности зиму перезимовывать.
- Так и я о том. Бабка моя коров у них купила. Хотела одну забрать, пришлось обоих покупать, неразлучные, одна без другой не могли. Помню, бабушка доит коров, а я с кружкой рядом подпрыгиваю. Надоит молочка, процедит и в кружку мне сразу. Эх, хорошо! Я тогда совсем мелкий был, при мне разговаривали, а я ушлый был и память хорошая.
- Почему был, смотрю, ты и сейчас ушлый, - рассмеялся
