Его сильное, крепкое, старое тело хорошо служило, и готово было ещё несколько лет прожить, но душа рвалась туда, в небо. Старик увидел свет, всё происходило точно так, как описывали пережившие клиническую смерть больные. Свет этот манил счастьем, и душа Григория Тимофеевича рвалась погрузиться в это светлое блаженство. Однако какое-то беспокойство не отпускало, мешало, будто соринка в глазу. Что-то держало его в жизни, что-то, что он обязательно должен был сделать.
Старик не стал противиться. После нескольких мелких вздохов дыхание выровнялось, и Григорий Тимофеевич открыл глаза.
Он увидел низкий, побеленный голубой известью потолок. Кровать стояла у стены, рядом с окном. На окне - весёленькие занавески в красный горошек. На узком подоконнике - герань в большой консервной банке.
Поправил край покрывала, сел, опустил ноги на домотканый половичок. Захотелось пить. На комоде, придвинутом вплотную к кровати, увидел кружку. Потянулся за ней, обратив внимание на то, что руки трясутся. Осторожно, чтобы не расплескать, взял, отпил - питьё приятно пахло мёдом. Он не помнил, как принёс кружку в спальню, как поставил её на комод.
- Настасья, как ты нужна мне, - прошептал Григорий Тимофеевич и посмотрел на вторую кровать – там последний год жизни спала супруга, Анастасия Фёдоровна. На стене висела застеклённая рамка с фотографиями. Рядом с рамкой - небольшое зеркало. Старик встал, пошатнулся, схватился за спинку кровати. Сердце стучало так, будто хотело выскочить из груди. Потом оттолкнулся и упёрся руками в крышку комода. В глазах потемнело. Дед Григорий зажмурился, глубоко вздохнул и снова открыл глаза. Выпрямился. Прямо перед ним, на старенькой открытке, висел отрывной календарь.
Морозов оторвал листок, подумав, что больше ему календарь не понадобится.
- Двадцать третье июля, - прошептал он.
Взял из стопки тетрадку, ту самую, в которой сегодня писал Петруше письмо. Именно эта тетрадка не отпускала его. В ней было ещё одно письмо сыну. Как повздорили, написал он Петру эти злые слова, с проклятьями. Хорошо, что сразу не отнёс на почту.
Григорий Тимофеевич вырвал лист, скомкал, пошарил рукой в поисках спичек. Наконец, нащупав коробок, старик оттолкнулся от комода - ноги были слабыми, колени дрожали. В зеркале дед Григорий увидел своё лицо – чужое, бледное. Вокруг больших, синих глаз тёмные круги. На высоком лбу глубокие горизонтальные морщины. Нос заострился, щёки впали, и даже борода не маскировала этого. Но больше всего старика поразило выражение его глаз. Глаза лучились, кажется, тем самым светом, что ждал его там, по ту сторону добра и зла...
Старик прошёл в кухню, положил комок бумаги в железную миску, поджёг. Сам стоял рядом, смотрел, как коробятся в огне его злые слова, которые сын никогда не услышит. И не должен он был проклинать Петрушу, но Господь простит этот грех. И Григорий Тимофеевич тоже простил себя. Стало светло, тело вдруг показалось старой, ненужной одеждой. Старик вернулся в спальню, лёг на кровать, улыбнулся. Так и умер – с улыбкой на губах.
Хоронили Григория Тимофеевича Морозова на следующий день. После похорон, как водится, помянули.
Сын Григория Тимофеевича, Пётр, сидел под черёмухой, за столиком. Тут же на скамье примостился вертлявый Иваныч, напротив, на стареньком, расшатанном стуле, сидел ещё один сосед – Виктор Кузовлев.
Пётр утер слезу, глубоко вдохнул, стараясь запомнить этот пьянящий аромат летних трав, мёда и свежей сдобы - запах родительского дома. Он только сейчас по-настоящему почувствовал, что отца рядом с ним больше не будет, что умер он.
- Хорошо! - Иваныч тоже глубоко, полной грудью, вдохнул, угадывая настроение Пертуши. - Июль месяц! В разнотравье воздух такой, что пить можно!
- Ты Адельку, Петруш, позови. Она за хлопотами и не поела ничего, с ног уже падает. Да и сам, пожалуй, булочку-то съешь, - предложил Кузовлев, но тут же погрозил длинным, узловатым пальцем, - только не всю, чтобы живот не заболел. Бабка Акулина пирогов да плюшек напекла, а у неё сдоба знатная.
- Ой, Сергеич, смотри, прикормит она тебя, - Иваныч хитренько рассмеялся, намекая на долгие вечерние посиделки соседа, которые проходили на крылечке дома местной травницы - шестидесятилетней вдовы. - Акулина-то ведьма известная! Она как своим чёрным глазом взглянёт - так всю душу вывернет.
- О, понёсси! Это у тебя в штанах свербит, а я своё отгулял, – Виктор Сергеевич хохотнул, закурил сигаретку, но было видно, что подначка друга его смутила. Он бы женился на Акулине, но почему-то стеснялся - всё-таки, восемьдесят лет не тот возраст, чтобы записываться в молодожёны. Старик кашлянул и поспешил переключить внимание насмешника на другой вопрос. - Меня больше волнует то, как крыс извести, - сказал он. - Крыс последнее время развелось, в курятнике пакостят. Яйца не успею собрать, считай, пропали.
- О, я видел как-то, как крысы яйца воровали!
- Врёшь, ведь, Иваныч. Для тебя, что ли, специально, праздничный показ устраивали? - недоверчиво произнёс Кузовлев и подмигнул Петру. Тот улыбнулся в ответ и вдруг, глядя на этих стариков, понял, что такое счастье.
Быть счастливым, оказывается, так просто. И не зависит это счастье от количества денег, потому что автономно оно. Просто оно есть. Странно стало Петру от таких мыслей в день похорон отца.
Метр в кепке похлопал Петра по плечу, привлекая его внимание.
- И видел! – закричал он, взмахивая руками.
Вскочил со скамьи, и быстро, будто боялся, что его не дослушают, протараторил:
- Крыса, когда яйца ворует, она завсегдась с собой напарницу берёт!
- От, загнул! Эт зачем же помощница нужна?
- А за тем, Витя, что одна лапками яйцо возьмёт, вот так - Иваныч поднял руки так, будто крест-накрест обхватил круглый предмет, - и на спинку ложится. А напарница, значится, берёт её за хвост и тащит в нору.
- Ох, - Кузовлев всплеснул руками, стукнул ладонями по столешнице и расхохотался. Пётр тоже улыбнулся, представив такую картину.
- Вот ржёте, как жеребцы, а сами-то не видали! - Крикнул Иваныч, ещё больше распаляясь.
- Зачем же за хвост, Иваныч? – уточнил Пётр.
- Так, это… чтоб яйцо, значится, не разбить! Вот Грише бы рассказал, он бы понял… – Иваныч сморщился, и заплакал, по-стариковски не стесняясь слёз. – И как же я жить-то без тебя буду?! Гришенька, на кого ты нас оставил? Вот с кем теперь по вечерам беседы вести будем?
- Ну, полно… - Пётр помрачнел.
- Нет теперь Григория Тимофеича, - всхлипнул Иваныч. – Умер Гриша. А ты в Германию
