Снова позвал меня настоящим именем, которым чукчи называют детей не для документов, а для жизни.
– Тынагыргын… Тынагыргын… – завывала вьюга.
– Тынагыргын… – стонала сопка.
Где-то вдалеке на берег набегали морские волны.
– Тынагыргын… – пели они в неразличимой мгле.
Долгожданное утро не принесло облегчения. Сон, в котором меня постоянно кто-то звал из оставшегося на другом конце страны дома, снился мне почти каждую ночь уже на протяжении двух месяцев. Из-за него я просыпалась тревожной, долго не могла успокоиться, звонила маме, но не получала от родных ни капли успокоения. Рассказать о снах почему-то не решалась. О том, что иногда мне казалось, будто сны оживают в реальности, – тем более. Первое время пыталась, но со временем поняла, что попросту не хотела тревожить родителей, а тем более бабушку, доживающую свой век в непривычной ей квартире, с родителями.
Несколько лет назад бабушка стала сдавать, и родители забрали её к себе из посёлка Аянка, в котором она прожила почти всю взрослую жизнь. До замужества бабушка жила в Айоне – крохотном селе, на берегу Восточно-Сибирского моря. Как они встретились с дедом – до сих пор остаётся для меня загадкой. Бабушка не любила рассказывать об этом. А в последние годы добиться от неё рассказов о жизни стало практически невозможно – взгляд её блуждал между прошлым и будущим, выцепляя события то прошедшие, то грядущие.
Когда я в последний раз приезжала домой на новогодние каникулы, бабушка взяла меня за руку, закрыла глаза и долго всматривалась в собственные глубины.
– Бойся, – сказала она мне. – Грядут перемены. Грядёт великий свет и великая тьма. – Она помолчала, жуя губами. – Он будет искать тебя. Не верь ему, пока не проснётся великий Ворон. Потом – верь.
– Бабуль, ты чего? – я погладила её плечо свободной рукой. – Какой ворон? Какие перемены?
В комнату вошла мама. Она молча вынула мою руку из ослабевших ладоней бабушки и отвела меня на кухню. Я опёрлась руками о подоконник, уловила в отражении свои узкие, раскосые глаза, которые беспокойно вглядывались в блестящую рябь Нагаевской бухты.
– Мам, давно она так? – спросила я, не оборачиваясь.
– С праздника Кита[1]. Ей тяжело здесь, – мама вздохнула, села за стол, опёрлась подбородком на руку.
– О чём она говорила?
– Не тревожься, милая. Перемены, конечно, грядут, шаман говорил об этом, но мир наш велик. Выдержит.
– А мы?
– А мы дети этого мира. Значит, и мы выдержим.
– Знаешь, мам, там, на материке, иногда бывает так тоскливо.
– Ты скучаешь, Тынагыргын. Мы тоже скучаем.
Небо над каменным венцом отливало зеленью. Я проследила взглядом за чайкой, пролетевшей над домами, скользнула взглядом по последнему оставшемуся целым куполу на Марчеканской сопке и повернулась к маме.
– Как думаешь, ей было бы лучше в селе?
– Нет, дочь. Бабушка стара, силы оставляют её.
– А разум?
– А разум уже выходит за границы нашего мира. Ей лучше рядом с нами сейчас.
– Про кого она говорила?
– Не знаю. Мне кажется, что она уже путает наш мир с миром духов, а потому не стоит тревожиться. – Мама улыбнулась, но я видела, что ей так же грустно, как и мне.
Я встала, умылась, натянула тонкий халат и прошла на кухню, где меня уже ждала Алёна с двумя чашками кофе и нарезанным хлебом. За эти годы наш быт устаканился, стал течь ровно, перепрыгивая по камням неурядиц.
Очередной день на учёбе не сулил ничего примечательного, поэтому я позволила себе отдаться мыслям о прошлом и будущем. О мире, в котором мы живём, и тех мирах, к которым у нас нет доступа. В детстве я любила думать, что реальность нашего мира так же условна, как и реальность мира духов. Проще говоря, я мечтала попасть к духам, чтобы удостовериться в их существовании, а заодно познакомиться и посмотреть – какие они.
– Тань, у нас сегодня четвёртой парой совместная лекция. Ты после неё домой? – Алёна щёлкнула пальцами перед моим лицом, возвращая в обыденный мир.
– Ага, – я допила кофе, собрала со стола посуду и начала её мыть.
– Ты сможешь у меня тетради забрать? Я хочу с Айнуром в «Мегу» смотаться сразу после занятий.
– Ладно, – ответила я, едва вникнув в вопрос. – Родителям говорила уже?
– Что встречаюсь с татарином? – Алёна хмыкнула. – Говорила, они не против. Только предупредили о возможных проблемах после появления детей.
Мы прыснули, залившись смехом. О детях в свои двадцать два года всерьёз не задумывались ни я, ни она. Ну какие дети до окончания университета?
В первой половине дня у меня была практика. Основные занятия уже почти закончились, освободив время для подготовки к экзаменам. После полутора месяцев занятий нам предстояла сессия, которую я ждала без опаски, лишь предвкушая скорый отдых.
В кабинет нас впустили со звонком. Немолодая преподавательница подождала, когда мы усядемся и достанем тетради, после чего благодушно улыбнулась. За её спиной из маленькой двери выскользнула новенькая лаборантка, которая тут же перебила преподавательницу и представилась Майей Дмитриевной. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Мне казалось, что воздух вокруг женщины едва заметно рябил, на самой грани восприятия. Лаборантка потянула носом, словно принюхиваясь к аудитории, потом посмотрела мне в глаза и улыбнулась. После женщина поправила волосы, перебрала пальцами складки на свитере и успокоилась, поглядывая на преподавательницу, которая уже начала знакомство. Наконец, очередь дошла до меня.
– Татьяна… – как и всегда, при первом прочтении фамилии, повисла неловкая пауза. – Тынэвири? – женщина с любопытством уставилась на меня, как на забавный экспонат в музее.
Я встала.
– Простите, а кто вы по национальности? – преподавательница задала привычный вопрос.
– Чукча, – я чуть улыбнулась, глядя за сменой эмоций на лице женщины.
– Правда?
– Вас что-то смущает?
– Нет, просто впервые вижу настоящую чукотскую девушку.
– А чукотских парней уже видели? – спросила я с вызовом.
– Нет, – преподавательница смутилась.
Я села. Одногруппники, как и я, уже давно привыкли к любопытству, которое неизменно вызывала как моя фамилия, так и внешность. В первые дни меня пытались дразнить заводилы, но быстро отступили, со временем превратившись в самых ярых защитников.
Сама я относилась нейтрально. Понимала, что жители глухих, оторванных от цивилизации северных поселений, попадая в городскую жизнь, терялись. Их, помогающих, не задавая лишних вопросов, легко обмануть. Вполне естественно, что с наивными людьми, не привыкших к человеческой подлости, случались анекдотичные ситуации. Они могли долго идти на поводу городских проходимцев, но, когда понимали, что ими манипулируют, начинали мстить. И месть их была жестока.
В центральной части России чукчи появлялись редко. Нам непривычна быстрая жизнь, подгоняемая теплом. Холодная размеренность
