class="p1">Она засмеялась, уткнувшись носом в мою ключицу, и от этого смеха у меня отпустило внутри то, что было стянуто последние двадцать часов. Отпустило что-то глубже, то, что отпускает только рядом с единственным человеком, при котором можно перестать быть мастером-целителем и стать просто мужем, который вернулся домой.
— Давай поедим, — сказал я. — Я расскажу тебе всё. Но сначала поедим, потому что я за двадцать часов выпил только кофе и стакан воды, и если не поем в ближайшие полчаса, мне станет хуже, чем моему пациенту.
Ника отстранилась, посмотрела на меня, оценила моё лицо профессиональным взглядом и кивнула.
— Ресторан внизу ещё работает, — сказала она. — Я проверяла час назад. Идём на веранду. Тебе нужен воздух.
Ресторанная веранда нависала над пляжем. Электрические фонари на столбах горели вполнакала, и в их рыжем свете стеклянные бокалы на столах блестели.
Народу было мало. За дальним столиком ужинала пожилая немецкая пара, и мужчина в белом пиджаке. За соседним столом сидел в одиночестве молодой турок с газетой.
Мы сели у самого края, у деревянных перил. Внизу, в пяти метрах, шуршал прибой, и волны ложились на гальку с тихим шипением. Ритм прибоя был похож на дыхание спящего человека, и от него тянуло в сон.
Официант принёс меню на турецком, и Ника заказала за двоих, потому что она успела выучить названия десятка блюд. Жареная дорадо с лимоном и розмарином, рис с шафраном, салат из печёных баклажанов и кувшин айрана. Мне было всё равно, что есть. Голод и усталость работали лучше любой приправы.
Рыбу принесли через десять минут, на глиняном блюде, и от неё поднимался пар. Я взял вилку и начал есть, и горячая мякоть дорады, разваливавшаяся на волокна от первого касания, показалась мне едой, вкуснее которой я давно не пробовал.
Ника ела медленно, маленькими кусочками, и по тому, как осторожно она подносила вилку ко рту, я понял, что тошнота ещё не прошла до конца. Она ела через силу, потому что знала, что пустой желудок хуже полного, и этот рациональный подход к собственной беременности был настолько в её характере, что я улыбнулся.
— Что? — спросила она, поймав мою улыбку.
— Ты ешь, как пациент, которому прописали лечебное питание. С выражением долга на лице.
— Потому что меня подташнивает, Илюша, и если я сейчас не поем, то через час меня вывернет на пустой желудок, а это больнее. Рассказывай. Отвлеки меня от рыбы.
Я рассказал.
Про КТ-снимок с известковым панцирем вокруг сердца, и как Константин перестал дышать, когда увидел его на мониторе. Про катетеризацию просроченным педиатрическим катетером, потому что другого в госпитале не нашлось. Про кривую давления в форме квадратного корня, которая подтвердила диагноз. Про операцию при свете фонариков, потому что электричество в блоке вырубили.
Ника слушала и ела, и по мере рассказа аппетит у неё, кажется, улучшался. Фельдшер в ней реагировал на каждый поворот: она перестала жевать, когда я описывал момент вскрытия перикарда, и начала кивать, когда я объяснял, почему Гурам пережимал межрёберные артерии пальцами, а не зажимами.
— Панцирь, — произнесла она, когда я закончил описание операции. — Известковый. По всему периметру. Четыре миллиметра толщиной. И двенадцать лекарей до тебя его не нашли.
— Они не искали в сердце, а лечили печень.
— Потому что Мустафа-бей направлял их в печень.
— Да.
Ника отложила вилку и посмотрела на меня.
— Ты сказал, что расскажешь про шприц с ядом.
Я помолчал. Прибой внизу шипел по гальке, и фонари покачивались от ветра, бросая на наш стол мягкие рыжие тени.
— Мустафа-бей попытался убить пациента после операции, — сказал я. — Когда мы вышли из операционной и оставили его ушивать рану. Шприц с суксаметонием и хлоридом калия. Мы увидели это на мониторе из соседней комнаты. Керим-бей вызвал солдат, и они перехватили его в последнюю секунду.
Ника долго молчала. Ветер с моря шевелил салфетку на краю стола, и край салфетки приподнимался и опускался, как маленький белый флаг.
— Его арестовали? — спросила она тихо.
— Увели. Это Османская империя, Ника. Арест тут выглядит иначе. И заканчивается тоже иначе.
Она кивнула. Больше вопросов о Мустафе-бее не задавала. Ника понимала, что есть вещи, о которых лучше знать в общих чертах, и что подробности дворцовой юстиции Османской империи не входят в число тем, полезных для первого триместра беременности.
Я допил айран, откинулся на спинку стула и посмотрел на море. Чёрная вода блестела под звёздами, и далеко на горизонте, в нескольких милях от берега, мерцал огонёк рыбацкого баркаса. Воздух был тёплым и густым, и от этого воздуха, от сытости, от тихого шума прибоя, от близости Ники напряжение последних суток наконец уходило.
Я смотрел на жену и думал, что завтра мы проснёмся поздно, спустимся к морю, пройдёмся по набережной. Ника купит себе шёлковый платок на рынке, как советовала Марина. Мы выпьем кофе в одной из тех кофеен с медными джезвами, мимо которых проезжали по дороге от вокзала, и кофе будет горьким, с кардамоном, и Ника скажет, что ей нельзя кофеин, и закажет мятный чай, и будет отпивать из моей чашки каждые три минуты. Обычный день молодожёнов в медовый месяц, и этот день мы заслужили.
— Пойдём наверх, — сказала Ника. — Ты засыпаешь.
Я не стал спорить. Она была права. Веки у меня наливались тяжестью, и лицо официанта, забиравшего со стола тарелки, двоилось.
В номере было прохладно. Ника распахнула ставни перед уходом в ресторан, и морской ветер выдул из комнаты дневную жару. Белые шторы колыхались, и лунный свет ложился на пол косой полосой, освещая край кровати и брошенное на стуле полотенце.
Ника переоделась ко сну, стянув платье через голову и надев пижаму. Она всегда спала в пижамах, с первой совместной ночи, и за полгода ни разу не объяснила почему, и я ни разу не спросил.
Я сел на край кровати. Расстегнул рубашку. Ботинки скинул, не развязывая шнурков, и босые ступни коснулись прохладного кафельного пола, и от этого прикосновения по ногам прошла волна облегчения.
Ника легла первой. Она повернулась на правый бок, подтянула колени к животу и подложила ладонь под щёку. Она засыпает так только тогда, когда чувствует себя в безопасности.
Я лёг рядом. Притянул её к себе, и она прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань рубашки, под которой рос наш ребёнок. Ника накрыла мои ладони своими и переплела пальцы.
— Илюш, — прошептала она, и голос у неё был сонным. — Завтра никуда не ходим. Завтра мы
