остановился в трёх шагах от стола и сделал то, что посчитал правильным. Короткий, уважительный кивок, ровно такой, каким подданный одной империи приветствует правителя другой. Достаточно вежливо, чтобы не оскорбить, и достаточно сдержанно, чтобы не потерять лицо. Ника рядом со мной склонила голову чуть глубже, чем я, и этот жест был выверен с точностью человека, выросшего в семье военного, где дипломатический этикет впитывают с детства.
Я хотел спросить о состоянии пациента. Вопрос уже сложился в голове, и рот открылся, чтобы его произнести, но Султан поднял правую руку, спокойным движением, и слова застряли у меня в горле.
Керим-бей шагнул вперёд.
— Повелитель говорит: дела подождут, — произнёс он по-русски, и акцент его стал мягче, чем в госпитале, словно присутствие Султана сглаживало все острые углы в его голосе. — Разделите с нами хлеб. Ваша супруга выглядит утомлённой.
Ника дёрнула меня за рукав. Я покосился на неё, и взгляд, которым она на меня посмотрела, был красноречивее любой реплики. «Сядь. Дай мне поесть. Немедленно».
Я понимал правила игры. На Востоке отказ от трапезы означает оскорбление хозяину. Спешка выдаёт слабость или страх. Султан предлагал еду, и в этом предложении был тест: примет ли русский лекарь угощение с достоинством гостя или начнёт суетиться, торопясь перейти к делу, выдавая тем самым свою нервозность.
— Благодарю, — сказал я и отодвинул стул для Ники.
Она села, и я увидел, как взгляд её упал на блюдо с мясом, и зрачки чуть расширились. Я сел рядом с ней, положил салфетку на колени и взял вилку.
Ел я медленно, механически, чувствуя вкус мяса, но не получая от него удовольствия, потому что всё моё внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем во главе стола. Я оценивал Султана. Автоматически, фрагментами, собирая картину из деталей, которые большинство людей не замечают. Склеры белые, чистые, без желтизны. Печень в порядке. Дыхание ровное. Пальцы правой руки лежали на краю стола, и ногтевые пластины были розовыми. Кровообращение в норме. Кожа лица обветренная, с мелкими морщинами вокруг глаз от солнца и ветра, а не от возраста.
Человек, проводящий время на открытом воздухе, охотник или наездник. Тело крепкое, мускулатура плечевого пояса развита равномерно. Фехтовальщик или стрелок, а скорее и то, и другое.
Султан Абдул-Хамид Четвёртый был здоров, как бык. Ни единой жалобы на тело. Но микромоторика выдавала напряжение. Большой палец левой руки ритмично постукивал по столешнице, и ритм этот был слишком ровным и контролируемым. Человек, привыкший подавлять тревогу и умеющий это делать, но тревога никуда не уходит, она просачивается наружу через мелочи, через постукивание пальцем, через взгляд, который задерживается на собеседнике на полсекунды дольше, чем нужно для вежливого внимания.
Он боялся за племянника. Он примчался в Измир посреди ночи, сорвав с места свиту, охрану и кортеж, потому что мальчик, которого я вчера оперировал, был ему дорог по-настоящему. Кемаль-паша для Султана был больше, чем пункт в линии наследования.
Ника ела с аппетитом, Султан, наблюдая за ней, кажется, испытывал нечто вроде удовлетворения. В его мире женщина, которая ест с удовольствием за твоим столом, считается хорошим знаком. Она положила себе мяса, риса с шафраном, взяла лепёшку, разломила её и обмакнула в густой тёмный соус. Я отметил, что тошнота отступила. Адреналин иногда глушит токсикоз первого триместра лучше любого церукала.
Керим-бей стоял за правым плечом Султана и ждал.
Трапеза длилась двадцать минут. Султан ел мало, пил кофе из маленькой чашки и наблюдал за нами с терпеливым вниманием. Когда я подлил Нике воды из кувшина, Султан чуть наклонил голову, отмечая этот жест, и по его лицу прошло мимолётное выражение, которое я прочитал как одобрение.
Слуги убрали тарелки. На столе остался кофе в серебряном кофейнике, чашки с толстыми стенками, розетка с рахат-лукумом и блюдце с засахаренным миндалём. Ника подлила себе кофе и обхватила чашку ладонями, грея пальцы, хотя в зале было тепло.
Султан заговорил. Голос у него оказался с хрипотцой, и он говорил короткими фразами, делая паузы после каждого предложения, чтобы Керим-бей успевал переводить.
— Повелитель говорит, что жизнь Кемаль-паши была в руках Аллаха и в ваших руках, — переводил Керим-бей, и каждое слово он произносил с весомостью, за которой стояло понимание, что от точности перевода зависит многое. — Повелитель знает, что вы обнаружили болезнь, которую двенадцать лекарей до вас не сумели увидеть. Он знает, что вы оперировали при свете фонарей, когда электричество отключили, что вы разоблачили Мустафу-бея. За это он желает вас наградить.
Керим-бей замолчал. Султан смотрел на меня и ждал.
— Назовите сумму, — перевёл Керим-бей после короткой фразы Султана. — Любую.
Я поставил чашку на блюдце.
— Деньги мне не нужны, Ваше Величество, — сказал я, и Керим-бей перевёл.
Султан чуть приподнял бровь. Он ждал отказа, или хотя бы допускал его возможность, потому что умные люди редко берут деньги у монархов. Деньги делают тебя наёмником. Наёмнику платят, наёмника используют и выбрасывают, когда он перестаёт быть полезен. Мне нужен был другой статус.
Монарх произнёс несколько слов, и по его лицу скользнула тень усмешки.
— Молодой, талантливый и уже настолько богатый, что отказывается от золота, — перевёл Керим-бей. — Тогда любое сокровище из казны Измира. Рубины, сапфиры, изумруды. Выбирайте.
— Благодарю, но нет, — сказал я.
Тупая боль вспыхнула в моей левой голени. Ника ударила меня ногой под столом, сильно, носком туфли по косточке. Я не дрогнул, но боль была ощутимой, и я покосился на жену. Ника смотрела на меня с выражением, которое не требовало перевода. Глаза у неё были широко раскрыты, и в них читалась ярость пополам с неверием. Ты в своём уме? Нам дом обставлять, детскую собирать, мебель покупать, а ты отказываешься от казны Османской империи?
Султан заметил. Он проследил за моим взглядом, увидел лицо Ники, и впервые за весь вечер рассмеялся. Смех у него был негромким, и он прозвучал в тишине зала неожиданно тепло.
— Ваша хатунь, кажется, не разделяет вашего аскетизма, — перевёл Керим-бей, и в его голосе появился намёк на улыбку.
Я повернулся к Султану.
— Мою жену интересует красота, — сказал я, — а меня интересуют знания. Если Ваше Величество хочет меня наградить, дайте мне доступ к закрытым имперским артефактам. К тем, что не продаются за золото.
Керим-бей переводил, и по мере перевода я наблюдал за лицом Султана. Усмешка ушла. Глаза сузились, и в них появилось что-то новое, оценивающее. Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и большой палец левой руки, постукивавший по столешнице, замер.
Потом Султан кивнул. Керим-бей перевёл.
— Повелитель согласен. Вам будет
