хватает ли места в талии, или просто вспомнила о ребёнке, которого мы тащили на ночную аудиенцию к одному из самых непредсказуемых правителей мира. Страх, копившийся в груди с момента стука в дверь, вдруг сменился чем-то другим, знакомым и ледяным. Я вытащу жену из любой передряги, из любого дворца и из любой игры, в которую нас втянули.
— Готова? — спросил я.
— Готова, — ответила Ника, и по тому, как она расправила плечи и подняла подбородок, я понял, что передо мной стоит боевой фельдшер Орлова ныне Разумовская, а не испуганная беременная женщина в чужом платье.
Мы вышли из номера. Офицер окинул нас оценивающим взглядом, кивнул с едва заметным одобрением и пошёл вперёд по коридору. Солдаты двинулись за нами.
В лобби горели настенные светильники, и портье за стойкой проводил нас неподвижным взглядом человека, которого предупредили, что этой ночью он ничего не видел и ничего не слышал. Стеклянные двери на выход были открыты.
На улице перед отелем стоял автомобиль. Длинный чёрный лимузин с затемнёнными стёклами и флажком на крыле, закреплённым на коротком хромированном штоке. Перед лимузином и позади него стояли по два тяжёлых внедорожника с включёнными фарами, и в их свете я разглядел силуэты людей на задних сиденьях, по четверо в каждой машине.
Водитель лимузина в гражданском костюме открыл заднюю дверцу, и мы с Никой сели на кожаное сиденье. Дверца закрылась с мягким стуком бронированного металла. Офицер обошёл машину, сел рядом с водителем, и кортеж тронулся.
Измирские улицы были пусты. Фонари на набережной горели ровным светом, и под ними я видел фигуры полицейских на перекрёстках, стоявших к кортежу спиной, лицом к боковым улицам. Движение было перекрыто на всём маршруте. Кортеж шёл на скорости, покачиваясь на поворотах, и встречных машин я не заметил ни одной.
Так возят глав государств. Это означало, что Керим-бей отправил подробный отчёт Султану и Султан остался доволен тем, что прочитал. Нас везли на награждение, а не на допрос. Бронированный лимузин с конвоем был демонстрацией уважения по-османски, от которой нельзя отказаться.
Ника сидела рядом со мной выпрямив спину, положив руки на колени, и смотрела прямо перед собой. Потом она дёрнула меня за рукав пиджака и наклонилась к моему уху.
— Илюш, — прошептала она, и в шёпоте её был не страх, а нечто гораздо более приземлённое. — Я такая голодная, что сейчас в обморок упаду.
Я едва удержался от улыбки. Адреналиновый спад после ночного пробуждения, первый триместр беременности, ужин, прерванный на полупорции дорады, потому что мы оба начали засыпать. Организм Ники требовал еды с настойчивостью, которой было плевать на кортежи, монархов и дипломатический протокол. И в этом абсурде, в том, что мы мчались через ночной Измир к одному из самых могущественных людей мира, а моя жена думала о куске хлеба, была какая-то спасительная биологическая правда, возвращавшая всё на свои места.
— Потерпи, родная, — прошептал я ей в ухо. — У султанов обычно неплохо кормят.
Ника фыркнула, прикрыв рот ладонью, и кончики её ушей порозовели. Водитель покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.
Кортеж свернул с набережной на широкий проспект, уходивший в сторону холмов, и через пять минут огни городского центра остались позади. Дорога пошла вверх, между каменными оградами и тёмными кронами платанов, и фары головного внедорожника высвечивали из темноты белые столбики ограждения. Потом за поворотом открылась кованая решётка ворот, а за ней подъездная аллея, обсаженная пальмами, освещённая фонарями на низких столбах.
Резиденция стояла на вершине холма. Белый камень, два этажа, широкая лестница с балюстрадой, и по обе стороны от парадного входа неподвижно стояли караульные. Перед лестницей бил фонтан, и вода в его чаше блестела в свете фонарей. За фонтаном, на стриженом газоне, стояли ещё два автомобиля с выключенными фарами, и около них курили люди в штатском.
Водитель остановил лимузин у подножия лестницы. Офицер вышел первым, обошёл машину и открыл дверцу с нашей стороны. Тёплый ночной воздух хлынул в салон.
Мы поднялись по лестнице. У парадных дверей стояли двое слуг в белых перчатках, и двери распахнулись перед нами бесшумно.
Анфилада залов тянулась вглубь дворца, и каждый следующий зал был меньше предыдущего, ведя нас от парадной роскоши к чему-то более камерному. Мраморные полы сменились паркетом, потолки опустились, и вместо хрустальных люстр на стенах появились бронзовые канделябры с электрическими лампами, стилизованными под свечи. На стенах висели старые ковры, с выцветшими красками, те самые, ручной работы, за которые в антикварных лавках просят больше, чем за автомобиль. Наши шаги глохли в ворсе ковровых дорожек, и я слышал только дыхание Ники рядом и тихий скрип офицерских ботинок впереди.
Роскошь давила намеренно. Залы, ковры, канделябры, всё вокруг говорило одно и то же: ты маленький, ты здесь гость по нашей воле. Меня золотом не испугаешь. Я привык работать под давлением, от которого у людей останавливается сердце, и дворцовый паркет не самая страшная поверхность, на которой мне приходилось стоять.
Офицер остановился перед двустворчатой дверью из тёмного дерева с резными вставками и обернулся к нам. Поправил воротник мундира, одёрнул обшлага и кивнул. За дверью был последний зал.
Дверь открылась.
В зале был накрыт стол. Длинный, на двадцать персон, но приборы стояли только на ближнем конце, четыре комплекта, тарелки из тонкого фарфора, серебряные столовые приборы, бокалы для воды и вина. Над столом горели три низкие люстры, и в их тёплом свете белая скатерть казалась золотистой. По центру стола стояли блюда с едой, жареное мясо на больших подносах, рис с шафраном, овощи на гриле, корзинки с лепёшками и соусники с чем-то густым и тёмным. Кофейник на серебряном подносе дымился, и запах кофе мешался с ароматом пряностей и жареного мяса.
Во главе стола сидел мужчина. Лет пятидесяти, крепкого сложения, с коротко стриженными волосами и жёстким волевым лицом. На нём был тёмный мундир без орденов, застёгнутый на все пуговицы, и единственным украшением служил перстень с крупным рубином на безымянном пальце левой руки. Глаза у Султана были тёмными, с тяжёлыми веками, и он смотрел на нас с особым выражением, привыкших, что их ждут, а не они.
Чуть позади, справа от Султана стоял Керим-бей. Он был в том же мундире, в котором я видел его в госпитале, но на лице у него появилось что-то новое, лёгкая расслабленность в линии челюсти, которая бывает у людей, когда худшее уже позади. Он встретился со мной взглядом и опустил подбородок, это приветствие стоило больше любого рукопожатия.
Я
