ей удобен. Не думаю, что они даже по-настоящему целовались. Поглаживание своего ЭГО. Интерес. Проверка границ. Но ведь в семнадцать всё чувствуется на сто процентов.
— Как ты узнала? — спрашиваю, чувствуя, как меня всё сильнее тянет в эту воронку — её воронку.
— Он сам позвонил. Сказал. Извинялся, — в голосе скрежет. — Даже в глаза посмотреть не мог. Трус.
— Мне очень жаль, детка, — говорю тихо. — Но ты же вроде не особо его и любила.
— И что? И что?! — голос дрожит, губы поджаты, глаза блестят. — А ты любишь отца?
Внутри всё обрывается.
Я замираю.
Как будто кто-то выключил звук.
В кабинете — тишина. Только приглушённый гул кондиционера, и стук крови в висках.
Люблю ли я Марка?
Что за глупый вопрос.
Что за страшный вопрос.
Конечно люблю. Всю жизнь.
С того самого дня, как предложила на спор ему девственность.
С того дня, как он сам поспорил на меня.
С того дня, когда он появился в моей жизни.
С восемнадцати лет. До сих пор.
— Мне кажется, нет, — продолжает Тася, уже тише. Почти шёпотом. — Иначе ты бы давно заставила его уволить свою помощницу.
Я резко поднимаю глаза.
— Причём тут она?
— Ну тебя же устраивает, что он с ней спит. Покупает ей подарочки. По магазинам водит. Лапает у всех на виду. А? — ядовито выплёвывает Тася, ударяя туда, где я никогда бы не ожидала удара.
Я чувствую, как что-то сжимается у меня в груди — остро, резко, как будто ребра схватили друг друга, не давая дышать.
— Тась... — голос выходит едва слышным. — Что ты такое говоришь?..
— Правду, мам, — выдыхает она. — Которую ты со своей работой и трудными детишками просто не хочешь замечать.
— Ты серьёзно сейчас?.. — голос мой не дрожит. Держится. Пока. Но пальцы… пальцы на подлокотнике кресла выдают меня. Белеют костяшки, ногти впиваются в кожу. Я не верю. Не хочу верить. Не могу. — Тая… тебе просто показалось. Ты... ты меряешь всех по Косте, а так нельзя.
Она молчит.
Просто стоит и смотрит. Глаза уже не подростка. Женщины. Та, что больше не боится ударить правдой в лицо.
— Мы с Марком… — я сглатываю. Глубоко. — Мы слишком многое прошли. Слишком. Чтобы он… Он бы не стал. Понимаешь? Он не такой. И Ксения… Господи, Ксения?! У неё же парень. Они ипотеку планировали брать. Она за столом с нами ест. Она с тобой сериалы смотрит. Она бы никогда…
— Инга тоже считалась моей лучшей подругой, — тихо бросает Тася. Даже не повышает голос. Вот от этого — страшнее всего. Как будто нож в сердце воткнули, но не сразу выдернули.
— Ну хватит! — вспышка. Вскипаю. Мне даже стыдно за тон, но сдержать себя уже не могу. — Ты сравниваешь… ты вообще понимаешь, что сравниваешь?! Разные миры! Разные отношения! Твой Костя искал… девочку, которая бы обожала его по щелчку. Которая сразу бросится в ноги. А ты — ты была… отстранённая, замкнутая. Я же видела! Он не понимал, как подступиться. А Инга… она просто подлила сиропа. Это не оправдание. Это просто… объяснение.
— То есть… я виновата, да? — у неё дергается уголок губ. Голос хриплый. Слёзы ещё не идут — но глаза уже на грани. — Ты реально так думаешь?
— Нет! Нет… Я не это хотела сказать… — тянусь к ней, но она делает шаг назад. Как от огня. И я вдруг понимаю, как это больно — когда тебя не понимают. Я помню, сколько раз сама это испытывала.
— То есть, — произносит она, почти улыбаясь, — если мужик изменяет, то виновата баба, да? Она слишком гордая, слишком закрытая, слишком настоящая? Значит, если он трусливо хватает яблоки с земли, лишь бы не полезть наверх — это она виновата? Не яблоня, не небо, не он. Она?
— Порой… пока доберёшься, яблоко уже и не нужно, — выдыхаю. И замолкаю.
Сразу.
Как будто по щеке хлестнула сама себя.
— Ага. — Она усмехается. — То есть я должна была дать ему. Просто так. Забить на себя. На свои чувства. На свою гордость. На то, чему ты меня сама учила.
— Во всём нужно знать меру…
— Вот ты и живёшь своей мерой. А кто-то другой — уже крутит с папой. — Последнее слово она режет, как ножом по стеклу. Не кричит. Просто выносит приговор.
— Это ты так думаешь, — шепчу. Никогда в это не поверю.
— Нет, мама. Это ты так живёшь, — бросает она и уходит. Громко. Звук хлопнувшей двери режет воздух. Мне кажется, даже люстра качнулась.
Я остаюсь.
Словно после урагана.
Воздух сгустился, как перед грозой.
И глотать его — невозможно.
Люся заходит, что-то говорит, но я даже не слышу. Молча беру обе чашки чая. Свою и дочери. Выпиваю их подряд. Обжигаюсь, но не морщусь. Хочется выжечь горло, может, тогда боль пройдёт.
Но не проходит.
Потому что сейчас мне нужен не чай.
Мне нужен он.
Марк.
Нужна его пошлая, грубая, нарочито вульгарная фраза.
Что-то вроде: «Ты звонишь, потому что соскучилась по моим пальцам или моему хуевому юмору?»
Нужна его усмешка в трубке, этот хриплый баритон, который держит меня на плаву.
Потому что если это правда…
Если хотя бы часть из этого — правда…
Тогда весь мой мир треснет. Я останусь с осколками. И мне не хватит пальцев, чтобы собрать себя обратно.
Открываю телефон.
Пальцем провожу по фото. Мы втроём.
Я — загорелая, уставшая, но счастливая. Тася — с растрёпанными волосами, в шортах на два размера больше.
Он — с этой своей ухмылкой. Как будто знает наперёд, что мы будем делать ночью.
"Любимый".
Контакт в избранных. Ярлык сердца.
Нажимаю вызов.
Спокойно, Даша.
Сейчас он поднимет трубку.
Скажет что-то мерзкое.
Ты закатишь глаза. Усмехнёшься.
И твой мир снова встанет на место.
Гудок.
Гудок.
Гудок…
Глава 2.
Пока я жду ответа, внутри медленно поднимается паника. Не та, что вырывается наружу криком. А другая — густая, вязкая, скользящая изнутри вверх, по рёбрам, к горлу. Она сжимает изнутри так, будто я снова оказалась там, где уже была. Я хорошо её знаю. Слишком хорошо.
Однажды я уже ему звонила.
И он не ответил.
Это было
