тогда, в том самом институте, когда я ещё наивно верила, что если тебя целуют — значит, любят. Что если парень говорит, что ты особенная, — это правда, а не фраза из репертуара. Я верила в каждое его слово, в каждую искру в его взгляде.
А потом пришла.
И всё стало ясно.
Наш первый секс.
На экранах.
На мониторах.
На чьём-то ноутбуке, в проекторе лекционной, в чьих-то наушниках. Громкий смех. Сдавленные смешки. Ухмылки. Шепотки. А на экране — я. Голая. Неуклюжая. Та, чья неидеальная грудь, живот были искривлены под неестественным углом.
Я была уверена, что это сделал он. Кто ещё мог? Только один человек был так близко. Только один мог запечатлеть меня с такого ракурса. Только один — мог причинить боль с такой точностью, с таким знанием моих слабых мест.
Марк.
Я верила, что всё было ложью. Что он играл со мной. Что стала частью глупого, подлого спора. Что все его «ты красивая», «мне плевать на размер», «ты сводишь меня с ума» — были лишь наживкой. Средством заставить меня раздвинуть ноги. А потом — выбросить. Пустить по рукам. Выставить посмешищем.
Я ушла.
Заперлась в комнате общаги.
И начала есть.
Я поглощала всё подряд — конфеты, булки, шоколад, сироп. Сначала чтобы заглушить боль. Потом — чтобы уничтожить себя. Медленно, сладко, безвозвратно.
Я лежала на спине, смотрела в потолок и думала, что дальше — нет смысла жить. Что лучше всего — исчезнуть. Больше никто не будет смеяться. Не будет трогать. Не будет говорить «Булочка» с этой мерзкой насмешкой.
Я увидела крюк и шагнула в бездну.
Если бы не он…
Если бы не этот кретин, ввалившийся в комнату, сорвавший замок.
Он спас меня.
Он. Марк.
Родители хотели посадить его, а меня просто запихнули в псих диспансер. А потом… потом всё решилось иначе. Его просто отправили в армию. На целый год. Без звонков. Без писем. Я не знала, где он. Да и не хотела знать, уверенная до конца, что являлась просто частью их спора.
И теперь, глядя на Тасю, слыша её крик, я понимаю её до последнего нервного окончания. Всех этих подростков, что вопят: «Вы нас не понимаете!» — я слышу их не ушами. Я слышу их сердцем. Разбитым. Починенным кое-как. Скрёбками, скотчем и памятью.
Потому что правда в том, что большинство людей живут без боли. Просто плывут по течению. Вяло, без направления, без сопротивления.
Гудок.
Гудок.
Ответь, Марк.
— Алло? — его голос звучит раздражённо, с той самой хрипотцой, от которой у меня до сих пор ломит внутри. Но даже это раздражение… оно успокаивает.
Он ответил.
Он всегда знает, когда нужно ответить. Даже если стоит на краю обрыва и держится одной рукой. — Даш, ты позвонила помолчать? Такой подарок ты могла бы сделать мне на заседании спортивного комитета, когда устраивала истерику из-за несовершеннолетних бойцов.
— Ты эксплуатировал детей, Марк. Я не могу это игнорировать.
— Я даю им шанс вырваться из бедности, — парирует он, пока в трубке гудит ветер. — Это гораздо ценнее, чем твои разговоры по душам.
— Давай не будем принижать мои достижения, — холодно отрезаю. — Не все обязаны заниматься твоим спортом.
— Но всем было бы полезно, — с ухмылкой. Я слышу её даже сквозь гудки машин.
— Ты сейчас на что намекаешь? — голос становится тише. Осторожнее. Потому что он знает, где больно.
— Даша, я дико занят. Давай дома обсудим твои комплексы, когда я тебя раздену и как следует оттрахаю.
Господи. Как он это делает.
Одной фразой стирает всё. Мир, тревоги, ревность.
Остается только тепло между ног, моментальное, острое, как удар тока.
Я сжимаю бёдра. Там всё зудит, будто последний секс был не вчера, а двадцать лет назад — возле его машины, в свете фар, с укусом комара на голой заднице.
Тася напридумывала. Я даже не буду оскорблять марка рассказами об этом.
Серьёзно. Вот как можно изменять в таком режиме? — А на ужин что приготовить? — спрашиваю тихо, будто не для смысла, а просто чтобы его не отпускать.
— Твои титьки, конечно, — фыркает он.
— Марк… — закатываю глаза.
— Я серьёзно. Мечтаю о них с самого утра. Не парься. Я найду, где перекусить. Избавлю тебя от необходимости тыкать в Яндекс Еду.
— Ты мой герой.
— Всё для тебя, любимая.
И тут… голос.
— Марк Владимирович, нас уже ждут, — мягкий, но настойчивый. Женский. Чёрт подери — Ксения.
И её голос вдруг становится триггером. Настоящим. Жёстким. Таким, от которого сжимаются зубы и вспыхивает что-то под сердцем. Даже не от ревности. От неизвестности. От такого ядовитого: А вдруг?
— Всё, Даш. Пора.
— Марк… — не отпускаю. Не могу. Пауза. Вдох. — Скажи... Скажи, что любишь меня.
— Даш, я же… я не один уже, — произносит он, словно оправдываясь. Словно это — объяснение.
А мне плевать. Мне неважно, кто там рядом. Я — не они. Я жена. Я его реальность, а не очередная встреча в блокноте.
— Скажи, — повторяю. Уже не прошу. Требую. Почти приказываю.
Пауза.
Я слышу, как он выдыхает. И затем — тот голос. Тот самый. Уверенный, обволакивающий, с ехидной нежностью на грани цинизма.
— Я люблю тебя, моя булочка.
И всё.
Мне не нужно больше. Даже если это шутка. Даже если игра. Мне просто нужно это слышать, знать, что моя планета крутится по той же орбите вокруг моего солнца.
Я кладу телефон рядом.
Закрываю глаза.
И дышу.
Словно вынырнула из-под воды. Оказывается, все это время я была в диком напряжении. Но теперь можно его встряхнуть и сходить с отчетом к мэру.
Глава 3.
Кабинет мэра Северова Артемия Леонидовича занимает весь этаж. Просторный, оббитый дубом и мрамором, с шикарным видом на Москву.
В приемной сидит его секретарь, пятый за год.
Меняет он их так же часто, как дорожное покрытие. Вокруг витает запах дорого кофе, который пьет Лариса. Даже мне захотелось.
— Привет, Лариса. Занят? - киваю на кабинет.
— Дарья Александровна, — с тёплой улыбкой поднимает она взгляд. — У него встреча с министром спорта. Неформальная.
— И как, ведёт?
Каждая их встреча – это ожесточенный бой в настольный теннис.
— Судя по звонким ударам вполне, — улыбается она еще шире. А я думаю
