старика. Мы могли бы легко сбежать от него. Я схватил Лу за руку, готовясь к побегу. Затем бросил взгляд на Коко и Бо. Они понимающе кивнули.
Нахмурившись, священник вскинул ложку, словно хотел остановить нас, но тут новая волна голода скрутила мой желудок. Урчание прокатилось по церкви подобно землетрясению. Такое было сложно не услышать. Прищурившись, старик оторвал взгляд от меня и молча посмотрел на святую Магдалену. Спустя секунду он нехотя спросил:
– Когда вы в последний раз ели?
Я молчал. Жар обжег мне щеки.
– Мы сейчас же уйдем, – повторил я.
Старик посмотрел мне прямо в глаза.
– Я спрашивал о другом.
– Несколько… дней назад.
– А именно?
– Четыре, – ответил Бо за меня.
Еще одно могучее урчание моего желудка нарушило молчание. Священник покачал головой. Он выглядел так, будто предпочел бы проглотить ложку, но все же спросил:
– А… когда вы в последний раз спали?
И снова Бо ответил, видимо, не в силах промолчать.
– Пару дней назад подремали в рыбацкой лодке, но один из лодочников увидел нас перед рассветом. Болван, попытался поймать нас в сеть.
Священник метнул взгляд на дверь церкви.
– Он, случайно, не пошел за вами сюда?
– Я же сказал, он болван. Рид сам его поймал.
Священник снова посмотрел мне в глаза.
– Вы не навредили ему.
Это был не вопрос, и отвечать я не стал. Просто крепче сжал руку Лу, приготовившись бежать. Этот старик… этот праведник… скоро забьет тревогу. Нам нужно уйти на много миль отсюда прежде, чем объявится Жан-Люк.
Лу, похоже, не разделяла моих опасений.
– Как тебя зовут, церковник? – с любопытством спросила она.
– Ашиль. – Он снова нахмурился. – Ашиль Альтье.
Имя показалось мне знакомым, но я не смог его вспомнить. Возможно, он бывал когда-то в соборе Сан-Сесиль де Цезарин. Может быть, я тогда еще служил шассером. Я посмотрел на него с подозрением.
– Почему вы не позвали охотников, отец Ашиль?
Священнику явно стало не по себе. Плечи его напряглись, и он уставился на свою ложку.
– Вам нужно поесть, – угрюмо сказал он. – У меня осталось рагу. Хватит на всех.
Бо не колебался.
– Какое рагу?
Я бросил на него взгляд через плечо, но Бо лишь пожал плечами.
– Он мог бы перебудить всю деревню, еще когда увидел нас…
– Он все еще может это сделать, – мрачно сказал я.
– …и мой желудок вот-вот себя съест, – закончил Бо. – Как и твой, судя по звукам. Нам нужно подкрепиться. – Он принюхался и спросил отца Ашиля: – А в рагу есть картошка? Я к ней неравнодушен. Она такая приятная.
Священник прищурился и махнул ложкой в сторону кухни.
– Прочь с глаз моих, юноша, пока я не передумал.
Бо понуро свесил голову и проскользнул мимо нас. Мы же с Лу и Коко не сдвинулись с места. Затем обменялись настороженными взглядами. После долгой минуты отец Ашиль тяжело вздохнул.
– Можете поспать здесь. Но только один день, – раздраженно добавил он. – Главное, не беспокойте меня.
– Сегодня воскресное утро. – Коко наконец сняла капюшон. Ее губы потрескались, лицо побледнело. – Разве жители деревни не придут скоро на службу?
Священник фыркнул.
– Я уже много лет не провожу службу.
Отшельник. Ну конечно. Теперь понятно, почему часовня в таком плачевном состоянии. Раньше я бы отнесся к старику с презрением за то, что он не состоялся как священнослужитель. Как человек. Я бы отчитал его за то, что он отрекся от своего призвания. От Бога.
Как же все изменилось.
Бо появился с глиняной миской и небрежно прислонился к дверному проему. Вокруг его лица клубился пар от рагу. Когда у меня снова заурчало в животе, он ухмыльнулся.
– Почему вы помогаете нам, отец Ашиль? – спросил я сквозь зубы.
Священник неохотно скользнул взглядом по моему бледному лицу, жуткому шраму Лу, вялой Коко. По нашим запавшим глазам и впалым щекам. Он отвел взгляд и уставился в пустоту за моим плечом.
– Какая разница? Вам нужна еда. У меня она есть. Вам нужно где-то поспать. У меня есть пустые скамьи.
– Многие священнослужители не стали бы привечать нас.
– Многие священнослужители не стали бы привечать даже собственную мать, будь она грешницей.
– Нет. Но они сожгли бы ее, будь она ведьмой.
– Ты этого ищешь, юноша? – язвительно спросил священник, вскинув бровь. – Костра? Хочешь, чтобы я отмерил тебе божью кару?
– Сдается мне, – протянул Бо у порога, – он просто намекает на то, что вы и есть священнослужитель… если только вы сами не из грешников. Вас не жалуют среди своих, отец Ашиль? – Он многозначительно оглядел полуразрушенную часовню. – Терпеть не могу спешить с выводами, но думаю, наши любимые патриархи наверняка послали бы кого-нибудь починить эту конуру.
Ашиль помрачнел.
– Следи за языком.
Прежде чем Бо еще больше подлил бы масла в огонь, я оборвал его, широко раскинув руки. В недоумении. В растерянности. Во… всем. От неожиданной доброты этого человека у меня сдавило в горле. В его поступке не было никакого смысла. Мне не верилось, что все это взаправду. Даже кошмарная история о паучихе, заманивающей нас в свои сети, казалась более реальной, чем священник, предлагающий нам кров.
– Вы же знаете, кто мы. Знаете, что мы сделали. И понимаете, что с вами будет, если кто-нибудь узнает, что вы укрывали нас.
Священник долго изучал меня с непроницаемым лицом.
– Тогда пусть об этом никто не узнает. – Громко хмыкнув, он потопал к кухне. У двери он, однако, остановился, посмотрел на миску в руках Бо и выхватил ее, не обращая внимания на его возражения, а потом сунул мне. – Вы просто дети, – пробормотал он, не глядя мне в глаза.
Я обхватил руками миску – желудок болезненно сжался, – и отец Ашиль выпустил ее. Расправил облачение. Потер шею. Кивнул на рагу.
– Ешьте, пока не остыло.
А затем развернулся и поспешно вышел из часовни.
Тьма моя
Лу
Тьма.
Она окутывает все вокруг. Обволакивает меня, стискивает, сдавливает грудь, горло, язык, пока не становится мной. Пойманная в самом ее сердце, тонущая в ее глубинах, я сжимаюсь, пока не перестаю существовать. Я тьма. Это тьма, моя.
Больно.
Я не должна чувствовать боли. Ничего не должна чувствовать. Я не сотворена и не создана, я лишь пылинка в Мироздании. Без формы. Без жизни, без легких, без рук и ног, которыми можно пошевелить. Я не вижу, не дышу, и все же тьма… ослепляет. Давление удушает, сковывает, нарастая с каждой секундой, пока не разрывает меня на части. Но я не могу кричать. Не
