твой суп ему приснился.
Он запрыгнул мне на плечо. Солнце садилось за башню, комната пахла можжевельником и новой жизнью.
— Айза, — прошептал кот. — Ты справишься. Без замка я никто. Права на ошибку нет.
— Жульё ты, — вздохнула я, но погладила его.
Он поцеловал меня в щёку шершавым языком и спрыгнул на лежанку.
— Завтра в шесть вечера. Не опаздывай. И бабочку мою не трогай. Если наденешь — станешь должницей. Проценты кошачьи, очень высокие.
Я накрыла его полой формы и улыбнулась.
Новая жизнь начиналась. С душа, пахнущего можжевельником, с фиалковой бабочки и кота, который хотел стать Повелителем Финансовых Потоков.
Глава 22. Бунт объедков
Глава 22. Бунт объедков
Тот день, когда всё пошло прахом, я запомнила не по голосам бунтовщиков и даже не по специфическому запаху страха, смешанного с жареным луком. Нет. Его возвестил гул — монотонный, нарастающий, похожий на то, как если бы все драконьи котлы академии разом закипели и забыли выключиться.
— Уголёк, — позвала я, отрываясь от чистки новой кастрюли. — Там война?
Кот, возлежавший на собственной лежанке с подогревом (вот уже второй день он отказывался называть её иначе как «трон финансового контроля»), приоткрыл один глаз.
— Бунт, — лениво бросил он. — Крысы докладывают. Наши объедки увидели твою фиалковую форму и личный душ. Выводы сделали. Повариху уже спеленали.
— Как — спеленали?
— Как младенца, только крест-накрест, мешковыми верёвками. И кляп вставили. Говорят, она сначала орала так, что штукатурка сыпалась, поэтому пришлось заткнуть.
Я выглянула в коридор. Картина была хуже, чем если бы налоговая инспекция устроила внеплановую проверку посреди драконьей свадьбы.
У двери, привалившись к стене с выражением лица, которое сулило всем нам долгую и мучительную смерть через половник, лежала повариха. Её внушительный торс обматывали верёвки, изо рта торчал узел грязной тряпицы. Рядом, опершись на лопату, стоял мужик, которого я никогда раньше не замечала — лысый, с мощной шеей и руками, способными свернуть шею дракону-подростку. Остальные объедки сбились в кучу, сверкая глазами.
— Айза! — рявкнул лысый, потрясая лопатой. — Выходи! Договоримся по-хорошему, или сами зайдём!
— Не выходи, — мгновенно среагировал Уголёк. — Я сам. Ты будешь выглядеть уязвимой. А я буду выглядеть как финансовый директор, которому надоело, что его сотрудники устраивают смуту во время обеденного перерыва.
Кот нацепил на медальон фиалковую бабочку, расправил усы и вышел. Походка у него была такая, будто он шёл подписывать не перемирие, а новый таможенный тариф.
— Кто здесь главный недовольный? — спросил он, встав на пороге так, что тень от его четырёхлапой персоны упала на лицо поварихи.
— Я, — лысый с лопатой выпрямился. — Борода. Прозвище осталось от былых времён, когда росли волосы на лице. Сейчас — лысый, но традицию чту.
— Очень трогательно. Говори, что надо.
— Десять копеек надбавки каждому! — выкрикнул кто-то из толпы. — Душевые кабинки всем! И кровати! Или хотя бы лежанки!
— Душевые кабинки — не моя компетенция, — отрезал кот. — Лежанки — тем более. Единственное, что я могу выбить — это прибавку к жалованью. И то, если вы прекратите бастовать и развяжете повариху.
— А сколько прибавка? — подозрительно спросил Борода.
— Десять копеек за смену. Плюс каждая 10-ая тарелка супа бесплатно. И ветчина по главным драконьим праздникам, когда никто не смотрит.
Толпа загудела. Повариха замычала в кляп и дёрнулась так, что верёвки заскрипели.
— Отвяжите ей кляп, — велел Уголёк. — Послушаем, что скажет пострадавшая сторона.
Один из объедков выдернул тряпку. Повариха глубоко вздохнула — так, что у котла за спиной забурлила вода — и заорала:
— Скормлю всех драконам! И тебя, кот, первым! И фиалковую бабочку твою выплюнут вместе с лапками!
— Очень конструктивно, — Уголёк даже не шелохнулся. — Но у меня встречное предложение. Вы молчите о том, что видели здесь, а мы платим вам десять монет компенсации за моральный ущерб.
— Десять монет?! — повариха попыталась встать, но верёвки держали крепко. — Я на вас в налоговую заявлю! У вас тут подпольный тотализатор, договорняки, беспредел!
— Ах да, налоговая, — словно вспомнил что-то приятное, кот достал из-под лежанки мятый листок. — Кстати о налоговой. Помните, как вы месяц назад продали студентам пирожки на четыре монеты, а в отчётности указали только одну? Я тогда сидел в приёмной у инспектора Когтя и всё слышал. Вы ещё сказали, что «продажи упали из-за дождя». А дождя не было.
Повариха побледнела так, что даже её пресловутый зелёный фартук стал казаться ярким.
— Это... это клевета.
— Это показания крыс, — поправил Уголёк. — А крысы, как известно, под присягой не врут. Им не за что.
— Двенадцать монет! — выкрикнула она, трясясь.
— Девять с половиной.
— Одиннадцать!
— Десять. Иначе я звоню Когтю. Он, кстати, сейчас в больничном отпуске, но ради неуплаченных монет готов выйти на работу даже с больной чешуёй.
— Ладно, — прошипела повариха. — Десять. Развязывайте.
Борода кивнул, верёвки упали. Повариха поднялась, отряхнулась, протянула ладонь.
— Деньги.
Уголёк отсчитал десять монет из банка тотализатора и вложил в её дрожащую руку.
— Берите и не вздумайте мстить. Иначе в налоговую пойдёт не только ваша неуплата, но и сведения о том, кто поставил на Грацио де Люкс.
— Откуда ты...
— У меня везде крысы.
Повариха зажала монеты в кулак и утопала прочь, оставляя за собой шлейф невысказанных угроз.
— А теперь ваша очередь, — кот повернулся к затихшим объедкам. — Идите на работу. Завтра декан подпишет надбавку. Если не подпишет, я расскажу о его анонимной ставке на Айзу . Десять монет, почерк с завитушками.
— Ты монстр, — сказал Борода без тени осуждения.
— Я бизнесмен. Работайте, не бастуйте. Ветчина будет.
Объедки разошлись, кто-то даже улыбался.
Нисса ушла. Мы остались одни.
— Уголёк, — сказала я. — Ты только что из общего банка потратил 10 монет. Но бунт остановил красиво.
— Я диверсифицировал риски, — гордо ответил кот, нацепив бабочку на самое видное место медальона. — Завтра идём к декану подписывать указ. А пока — готовь уксус и нервы. Кулинарный отбор не ждёт.
Я взяла новую кастрюлю, провела пальцем по блестящему дну.
Бунт утих. Повариха уползла. Объедки поверили в надбавку.
— Слушай, — сказала я, — а ты действительно всё
