class="p1">И Захар, то торопясь, то забегая вперёд, поведал Порфирию Ананьевичу свою робинзонаду в тайге. Кое о чём он благоразумно промолчал, в частности, о своей связи с дочерью шамана Унху. Смолянинов же, услышав имя Унху, поскрёб макушку, пошевелил губами и вдруг нахмурился.
– Погоди-ка! Это не тот ли Унху, что двадцать лет назад грозился сжечь наш дом?..
– Не знаю… Тот, верно, умер – старый ведь был, ты сам сказывал, батя.
– Да кто ж их знает, этих остяков, сколь они живут?.. Но ты, верно, прав. То другой Унху.
Захар выдохнул, помялся и попросил:
– А можно мне, батя, в Сибирск съездить?
– Это ещё зачем? – подозрительно спросил тот.
– Да с дядей Валерьяном хочу повидаться… Я тут ему в подарок из стойбища одну вещицу принёс. Он же у нас любитель старины известный.
– И что за вещица?
– Да так… Огниво остяцкое… – Захар вытащил из кармана кисет, расписанный руническими знаками и изображением старушечьей головы, изо рта которой вырывались семь огненных языков.
– Забавная вещь, – хмыкнул Порфирий Ананьевич, покрутив огниво в руках. – Что ж, поезжай, коли хошь. Я с тобой Кирьяна отправлю. И пригляд будет, и дело ему поручу. В Сибирске ярмарка на Ивана Купалу откроется большая…
– Благодарствую, батя! Когда можно ехать?..
– Да хоть завтра после заутрени!..
На том и порешили.
* * *
Праздник Ивана Купалы, то бишь – Рождество Иоанна Предтечи – древний христианский праздник, приходящийся на ещё более древний обряд летнего солнцестояния. Так и сложилось у восточных славян – праздновать одновременно и языческий, и христианский праздники. И что странно, никто из служителей ни древнего, ни христианского культа никогда особо не возражал против такого необычного сочетания.
Вот и в усадьбе Смоляниновых готовились к празднику. На яру за забором загодя сложили большое кострище, снесли туда же старые вещи, дворовые девки в ночь на Аграфену сварили купно обетную кашу и теперь ходили по усадьбе, кормили слуг и работников, занимавшихся обычными делами. Молодёжь носилась по лугам, собирая полевые цветы на венки.
Ближе к вечеру в просторном дворе разложили малый костёр для забав. Некоторые женщины и девушки переоделись в старинные русские наряды. Уже кое-где начали распевки. На двор слуги выкатили бочки с пивом. Появились и музыканты – гармонист, балалаечник и флейтист. Ворота были распахнуты настежь, принимали всех желающих.
Поэтому почти никто и не обратил внимания на невысокого старика-остяка в традиционной одежде, стоявшего в воротах и внимательно разглядывавшего суетящихся людей и двор в праздничном убранстве.
Но вот на крыльцо вышел хозяин – Смолянинов-старший, с женой, а с ним два брата с супругами и близкие друзья из купцов и деловых людей Усть-Манска. Компания – человек пятнадцать – неспешно спустилась во двор. Слуга поднёс Порфирию Ананьевичу зажжённый смоляной факел, дворовые девицы затянули:
–Купалинка-Купалинка, тёмная ночка, тёмная ночка, где же твоя дочка?..[14]
Смолянинов подошёл к кострищу, осенил себя крёстным знамением и кинул факел в хворост. Сухие смолистые ветви жарко вспыхнули, и все присутствующие дружно подхватили:
–Моя дочка в садочке розу, розу полет, розу, розу полет, белы ручки колет!..[15]
Внезапный порыв ветра разбросал по двору жирные искры и заставил людей отшатнуться от костра. Смолянинов оглянулся и увидел, что через двор к нему идёт старик-остяк, а в руках у него небольшой бубен и било.
В ярком свете костра купец разглядел знакомое лицо и не столько испугался, сколько удивился: двадцать лет минуло, а старик не изменился?! Конечно, Смолянинов узнал его и не обрадовался встрече.
Кто-то из слуг попытался задержать непрошеного гостя, но шаман отмахнулся от него, будто от мухи, и крепкий парень не устоял на ногах – кубарем покатился под ноги остальным. Песня смолкла, девицы ахнули и тоже испуганно замолчали.
Остяк подошёл к хозяину усадьбы и вдруг оказался одного с ним роста! Никто так и не понял – то ли шаман стал выше, то ли Смолянинов уменьшился. Порфирий Ананьевич постарался не ударить лицом в грязь, мирно улыбнулся и сказал:
– Проходи, проходи, старик, гостем будешь!..
– Я пришёл за тем, что украл твой сын! – с сильным акцентом прокаркал тот, не обратив внимания на приглашение. – Отдай и сможешь дальше веселиться!..
– Мой сын никогда не был вором! – нахмурился купец. Старик публично оскорбил его, а такого Смолянинов никому бы не простил, не то что какому-то остяку. – Убирайся обратно в свой лес подобру-поздорову!
– Отдай нэй-вээхта, иначе пожалеешь!.. – Голос шамана превратился в подобие грома.
Снова пронёсся порыв ветра – не летнего, а почти ледяного. Многие невольно поёжились и начали бросать взгляды в вечереющее небо. А там, к немалому удивлению людей, на глазах начали скапливаться тяжёлые тучи!
Но Смолянинова было не так-то просто запугать. Он протянул руку назад, и тотчас расторопный слуга вложил ему в ладонь резную рукоять семихвостой плети-камчи.
– Убирайся, пока цел! – рявкнул купец, и камча злобно свистнула у шамана над головой.
Унху – а это был он! – замер при виде грозного оружия против духов, но тут же разразился жутким каркающим смехом.
– Ты глупец, нэви кянтэк ке, если думаешь, что сможешь мне помешать!
Он повернулся и двинулся вокруг костра, выбивая сложный ритм бубном, приплясывая и затянув монотонную песню на своём языке. И тут Смолянинов совершил ошибку, о которой потом жалел до конца своих дней. Он остановил слуг, кинувшихся было выпроводить сумасшедшего остяка, чтобы не портил праздник.
– Погодите, не трожьте. Пусть себе попляшет нам на развлеченье!..
А Унху двигался всё быстрее, и голос его становился всё пронзительнее, а бубен грохотал так, будто сделан был не из кожи, а из железа. Ветер набрал силу и гулял по двору во все стороны, загоняя людей кого под огромный кедр, росший в углу двора, кого под балкон второго этажа, а кого и вовсе обратно в дом. Только купец по-прежнему стоял посреди двора, поигрывая камчой и наблюдая за камланием. Но и у него улыбка уже сползла с лица, а взгляд всё чаще обращался на низкое, набухающее скорым дождём небо.
И вот сверкнул первый разряд, за рекой, рокот докатился до усадьбы спустя десяток секунд. Всем стало ясно, что грозы не миновать и праздник можно считать испорченным. Люди потянулись в дом от непогоды.
А удары молний всё учащались и приближались. Унху перестал плясать и теперь стоял напротив купца по другую сторону догорающего костра. Стоял и улыбался, широко раскинув руки и потрясая кулаками. Он даже что-то кричал, но за непрерывными раскатами грома слов было не разобрать.
Порфирий Ананьевич наконец понял свою
