class="p1">– Я помогу тебе, отец, – сказала она. – Я буду ухаживать за этим кянтэк ке сколько потребуется.
Охотники внесли найдёныша в чум и уложили на волчью шкуру возле очага. Унху снова осмотрел парня, покачал головой, поцокал языком, что-то пошептал себе под нос, потом решительно встал.
–Для начала свари ему сэх[12], но пои по одной ложке! А я иду в кёлэт вентнэ[13], за реку. Нужно найти медвежью ягоду и огонь-траву…
В себя найдёныш пришёл лишь через неделю. Всё это время Айлат не отходила от парня, ловила каждый его вздох, каждый стон. Есть и пить он мог, даже мог с посторонней помощью выбираться из чума на воздух и подолгу лежать на взгорке, впитывая исхудавшим телом солнечное тепло.
Шаман ещё несколько раз уходил в тайгу за одному ему известными травами и кореньями, возвращался и варил остро пахнущее зелье, которым чуть не силком поил спасённого. Айлат же говорила с парнем по-хантыйски, не заботясь о том, понимал ли он её – просто болтала. И с каждым новым днём ей казалось, что нэви кянтэк ке слушает Айлат всё внимательнее, даже кивает иногда в ответ на её вопросы.
Девушка сама не заметила, как влюбилась в пришельца. А когда пришёл день и парень заговорил, Айлат была на седьмом небе от счастья. Она как раз в тот момент отошла к костру, чтобы снять с огня очередной котелок с лечебным отваром, и вдруг услышала:
– Айлат… подойди…
– Ты говоришь! – воскликнула она в восторге и засмеялась. – Как хорошо!.. Скажи, как тебя зовут?
– …пить… – прошептал он, выпил сам целую миску отвара, добавил чуть окрепшим голосом: – Я Захар…
– Сакар… – произнесла она на свой лад. – Айлат, – ткнула себя в грудь.
– Красивое имя… – Парень с трудом раздвинул в улыбке сухие губы.
С этого дня Захар быстро пошёл на поправку. Он вспомнил и рассказал Айлат об охоте, как он гнался за волком, а потом волк сбросил его в реку. А девушка поведала ему историю его появления в стойбище. Парень довольно сносно понимал хантыйскую речь, потому что, как он объяснил, в детстве у него была нянька из ханти, правда, недолго.
Так что молодые люди теперь болтали с утра до вечера, и Захар пытался даже помогать Айлат в работе по дому – ломать хворост, чистить рыбу, следить за костром.
Унху поговорил с Захаром, выяснил, кто он такой, а когда услышал его фамилию, потемнел почему-то лицом и сказал:
– Тебе нужно уйти, Сакар! Тебе не место среди ханти!.. Ты почти здоров. Через два дня будет полная луна. Айлат проводит тебя до большой дороги. По ней часто ездят ваши повозки с товаром. Кто-нибудь тебя там подберёт!..
Айлат, узнав о решении отца, расстроилась, но спорить с камом не решилась. Накануне весь день собирала для полюбившегося ей Сакара еду в дорогу. Охотник Ньёхэс подарил парню свою заплечную суму, положил туда новые бурки – кожаные сапоги-чулки из шкуры той самой косули, что добыл в день их встречи. Айлат уложила в суму бийнэх – высушенную смесь и тёртого мяса, орехов и мёда – и баклагу родниковой воды.
А в ночь полнолуния Айлат пришла к Захару, молча взяла его за руку и повела через лес к реке. Там, на берегу, при полной луне, под шум переката они полюбили друг друга…
В стойбище девушка вернулась одна, под утро. В чуме её ждал отец. Он сидел перед почти потухшим очагом в полном облачении кама, и взгляд его, когда он посмотрел на дочь, тоже был потухшим.
– Что же ты наделала, Айлат!.. – глухим голосом произнёс Унху. – Зачем?..
– Я люблю Сакара, – просто сказала она. – Теперь он мой муж. А во мне – его ребёнок.
– Я не об этом!.. – повысил голос отец. – Зачем ты отдала ему нэй-вээхта?!
Айлат в изумлении уставилась на него. В её глазах плеснулся ужас. Она сжала кулаки, потом упала перед Унху на колени и зарыдала.
– Я… не… отдавала… – с трудом вымолвила бедная девушка. – Он… сам…
* * *
Радости убитых горем родителей не было границ, когда аккурат на сороковины в гостиную, где собрались родные и друзья пропавшего сына, вбежал запыхавшийся дворовый и выкрикнул:
– Слава Господу, он жив!.. Жив Захарушка наш! Жив родной!..
И следом за ним в комнату вошёл сам Захар – живой, невредимый, только исхудавший, да взгляд у парня стал совсем взрослый. Несколько секунд мать Матрёна Авдотьевна беззвучно шевелила губами, ломая руки, потом вскрикнула и бросилась к сыну, припала к его груди и заревела в голос. Следом подошёл отец Порфирий Ананьевич и обнял обоих своими медвежьими ручищами. Остальные же гости – каждый на свой лад – переживали случившееся на их глазах чудо.
Смолянинов-старший опомнился наконец, повернулся к иконе Пресвятой Богородицы «Целительница», что стояла в красном углу комнаты, и заревел могучим голосом здравницу, следом и остальные подхватили:
– Прими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпожа Владычица Богородица Дева, сию молитву, со слезами Тебе ныне приносимую от нас, недостойных рабов Твоих, ко Твоему целительному образу пение посылающих со умилением, яко Тебе Самой здесь сущей и внемлющей молению нашему. По каждому прошению исполнение творящую, скорби облегчающую, немощным здравие дарующую, расслабленных и недужных исцеляющую, от бесноватых бесов прогоняющую, обиженных от обид избавляющую, прокажённых очищающую и малых детей привечающую; ещё же, Госпожа Владычица Богородица, и от уз и темниц освобождающая, ожидающая и всякие многоразличные страсти врачующая: вся суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мать, Пресвятая Богородица! Не переставай молиться о нас, недостойных рабах Твоих, славящих Тебя и почитающих Тебя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратную и веру несомненную к Тебе, Приснодеве Преславной и Непорочной, ныне и присно и во веки веков. Аминь…
Все, не сговариваясь, отбили троекратный поклон Богородице, а после кинулись наперебой обнимать и спрашивать счастливо воскресшего Захара – что да как и где же он был всё это время. Но парень только улыбался и отмалчивался.
Наконец гости стали понемногу расходиться, тогда Порфирий Ананьевич подхватил сына под локоть и увёл в свой кабинет. Тщательно заперев дверь, он согнал с лица улыбку и сурово спросил:
– Где тебя носило, Захар? Почему заставил всех так волноваться? Мы ж тебя, считай, похоронили!.. Сегодня аккурат сороковина была!..
– Хочешь верь, батя, хочешь не верь, а я всё это время жил в стойбище остяков, что на Большой Киргизке, – честно признался сын.
– А ну, давай по порядку! – потребовал отец.
