что тени движутся, наползая на нее, со всех сторон. В комнате стремительно темнело, а подошвы ног снова обожгло.
– Нет! – закричала она, понимая, что оказалась в темноте подземного зала. – Нет, нет, нет!
Никто не ответил, и безнадежность навалилась на нее удушающим одеялом, перекрыв доступ воздуха.
Танцуя в темноте, в этом полном живой тьмой зале, невозможно не чувствовать отчаяния. Оно просачивалось сквозь все поры, поступало в кровь, постепенно заполняя целиком и тело, и разум. Это было хуже самой опасной болезни и болезненнее ожогов, оставленных на ступнях раскаляющимися башмачками.
– Отец… – пробормотала девушка, сжимая до хруста зубы. – Я виновата перед ним. Я должна исправить. Непременно. Чего бы мне это ни стоило.
Она изо всех сил укусила себя за руку, надеясь, что это позволит пробудиться от кошмара. Но тщетно – вокруг все так же клубилась чернильная мгла. Что же делать? Пока Анна застряла здесь, некому поговорить с Оливией и объяснить ей, как она нужна.
– Я должна что-то придумать, – проговорила Анна. – Я должна…
И тут в голове словно прояснилось. Выход был, и, хотя он и не гарантировал стопроцентного успеха, попытаться стоило.
Если боли от укуса оказалось недостаточно для того, чтобы проснуться, у нее есть другой, более верный способ испытать боль. Нужно только остановиться. От одной мысли о том, что ей предстоит перенести, сердце сжалось, а внутренности скрутило узлом.
– Надо, – снова сказала вслух Анна, словно надеялась убедить саму себя. – Мне придется это сделать.
Она набрала в легкие побольше воздуха и остановилась.
Несколько секунд ничего не происходило, а затем башмачки принялись стремительно нагреваться. Боль была безумной, но Анна сцепила зубы и терпела. С каждым мгновением становилось все хуже. Труднее всего оказалось удерживаться на месте, когда все рефлексы требовали отдернуть ногу, сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить затянувшуюся пытку. Но Анна терпела, ощущая, как волны дурноты подхватывают ее, бросают из стороны в сторону.
В голове не осталось не единой мысли, а перед глазами возникла яркая, словно взрыв, вспышка.
…И снова перед глазами оказались белые стены палаты.
Анна с трудом перевела дух и вытерла ладонью вспотевший лоб. Она сделала это. Она смогла! Ей самой с трудом верилось в происходящее.
– Можно? – Дверь приоткрылась, и в палату заглянула мачеха.
Такая же элегантная, как всегда, в светло-голубой блузке и узкой полосатой юбке. Волосы уложены ровно, ни одна прядочка не выбивается, и даже макияж сделан – безупречный, тщательно продуманный.
«Она не выглядит несчастной. Вряд ли ее волнует расставание с отцом. Говорил же Даниэль… Все зря, – уныло подумала Анна. – Но зачем она вообще пришла? Зачем звонила? Из вежливости? С нее станется. Но вот ведь я дура! Поверила собственной фантазии, как малолетка, повелась!»
Ей стало так обидно, что все титанические усилия оказались ненужными, совершенно напрасными, что девушка едва удерживала слезы.
– Тебе очень плохо? – Оливия с беспокойством наклонилась над лежащей. Прохладная узкая рука легла на лоб. – У тебя лоб ледяной… Я позову врача.
– Не надо, – тихо попросила Анна, почти уже смирившись со своим поражением. Ну и пусть она будет выглядеть дурой, но нужно хотя бы попытаться. – Я хочу поговорить. Сядь, пожалуйста.
Оливия придвинула стул и, не глядя, опустилась на него. Странно, обычно такие аккуратистки долго изучают сиденье на предмет возможных погрешностей, а если и изволят сесть, старательно огладят юбку.
– Я понимаю, что тебе безразлично, но, похоже, мой отец по-настоящему тебя любит, – проговорила девушка с болью. – Если бы только можно было повернуть время вспять, я бы вела себя по-другому… Не так, как раньше. Но ничего уже не исправить. Ты о нас теперь и слышать не хочешь.
– Почему ты так считаешь? – спросила Оливия ровным, холодным голосом.
– Я не считаю, я знаю. – Анна с горечью усмехнулась. – Только вчера Даниэль передавал тебе мои извинения. Наверное, это было смешно и жалко.
Мачеха наклонилась над девушкой, напряженно вглядываясь в ее лицо.
– Ты хотела передо мной извиниться? За что?
– Ты знаешь. Я виновата. А отец… он сейчас сам не свой. Ходит как робот. – Она замолчала и с подозрением посмотрела на Оливию: – Только не говори, будто впервые об этом слышишь.
– Я слышу об этом впервые, – отчетливо проговорила мачеха.
Анне показалось, что кто-то из них сошел с ума.
– То есть ты хочешь сказать, что Даниэль ничего не передавал? – уточнила она.
– Именно. – Оливия кивнула. – Я… Я была уверена, что это вы с отцом не хотите ничего обо мне слышать.
– Но… как? Почему?
Анне показалось, что больничный потолок рухнул, погребя ее под своими руинами. «Почему Даниэль не передал Оливии извинения? Он сказал, что она не хотела слушать?!»
Мачеха сидела, нахмурившись, и сосредоточенно о чем-то думала.
– Я думаю, Даниэль манипулировал нами обеими, – проговорила она, осторожно опустив свою ладонь поверх Анниной руки, лежащей на одеяле. – Теперь я это понимаю. И мне обидно, что я поверила ему и долгое время принимала его не за того, кем он является на самом деле. Я должна была о чем-то догадаться. Должна.
Анна едва верила собственным ушам. Если Оливия права, Даниэль – предатель и негодяй. Но почему, почему он так сделал? Зачем ему поступать подобным жестоким образом?
– Зачем? – повторила она вслух.
Оливия нахмурилась, встала и прошлась к окну, за которым было уже совсем темно, а затем вернулась.
– Я вижу для него только одну выгоду, – задумчиво произнесла она. – Книга.
– Книга?
– Да, он пишет книгу, которую хочет опубликовать в издательстве, в котором я работаю… И почему-то ему было важно, чтобы к этому моменту я не общалась ни с тобой, ни с твоим отцом… Это единственный смысл, который я могу найти.
Анна молчала. Ее друг, помогавший ей на протяжении долгого времени, пожертвовал ею ради какой-то книги… Или он с самого начала был неискренен и использовал ее в собственных целях? Но каких? В чем же дело?
* * *
С утра Охотник отправился осматривать потаенные уголки замка и через некоторое время наткнулся на место, где укрывался маленький негодяй, покинувший убежище не более часа назад. Видимо, мальчишка отсыпался там после ночных подвигов.
Подкарауливать его здесь не стоило – по всему видно, что парень соображает и не будет лезть в одну и ту же берлогу дважды. Скорее найдет себе новое место. Поэтому придется начинать все заново. Охотник набрался терпения и снова стал прочесывать все закоулки в самых бедных кварталах, предполагая, что у парня могут быть сообщники. Вскоре выяснилось, что его видели неподалеку совсем недавно. Охотник чувствовал, что след горячий и он совсем скоро
