дыхание, малейшее движение. В ту же минуту послышался быстрый стук в дверь. Застыв на месте, она не сразу пошла открывать — только когда в голосе за дверью услышала узнаваемое:
— Анжела! Это Нино. Открывай. Быстро.
Она распахнула дверь, и в коридор хлынул зимний воздух — колкий, как весть. Нино, младший помощник Данте, выглядел взволнованным, щека расцарапана, воротник на бекрень.
— Не копы, Анжела. Не облава. Бар. Напали. Соперники. Данте велел сказать — держись дома. Не выходи. Он держит оборону, но… — Он сглотнул. — Их много. И они были готовы.
Мир будто качнулся. Она вжалась в косяк, но голос ее не дрогнул:
— Где он? — Внутри. С Лукой и Ромеро. Один из наших ранен. Бар пока держится. Но… Черт. Это настоящая зачистка.
Анжела резко обернулась к спальне. Вивиан тихо хмыкнула во сне.
— Я не могу уйти. — Она смотрела прямо на него. — Ты должен вернуться. Ты скажешь ему — если он погибнет там, я его убью.
Нино едва не улыбнулся, но лицо сразу стало серьезным. Он кивнул.
— Я передам.
Дверь захлопнулась. Анжела прислонилась к ней затылком. В доме стояла тишина. Но город жил своей войной. Где-то на берегу, в любимом ими баре, раздавались выстрелы, грохот стекла, и, возможно, — предсмертный крик.
Она знала, что не простит себе, если не увидит его снова. Но сейчас — здесь — была нужна.
Анжела вернулась к девочкам. Вивиан уже дышала ровнее, медведь соскользнул с ее руки. Анжела поправила одеяло, села рядом и прошептала:
— Пусть он выживет. Я сделаю все, что угодно. Только пусть он… вернется.
Снаружи где-то ударил далекий гудок парома. Но сердце ее билось в ритме выстрелов.
* * *
Бар действительно держался. Пока еще.
Данте был за стойкой, спиной к полкам с бутылками — они уже почти все были разбиты. Щепки, битое стекло и кровь вперемешку покрывали пол. Снаружи еще стреляли, но ближе к улице. Они не знали, что охрану должны были нанять с понедельника — сегодня пятница, и защита оказалась слишком тонкой.
Рядом с ним тяжело дышал Лука — молодой, лихой, с простреленной рукой. Он стянул пояс от фартука и заматывал рану зубами. Где-то позади Ромеро выругался, когда пытался запереть запасной выход.
— Сколько их осталось? — спросил Данте, вытирая кровь с лица рукавом. — Пять-шесть. Те, кто зашел — уже лежат. Но снаружи еще... — прорычал Ромеро. — Проклятые шакалы.
Выстрел ударил совсем рядом, над головой — разлетелось зеркало, обрушились бокалы. Данте пригнулся и одновременно выстрелил в сторону окна — ответно, не прицельно.
На миг наступила странная тишина. Он перевел дыхание. Внутри все звенело, но разум был кристально ясен. Все происходило в выверенном замедлении.
И в этот миг — резкий удар в бок, чуть ниже ребер. Острая, горячая боль, как нож, воткнутый в живое. Он пошатнулся, потерял равновесие, осел на одно колено.
— Черт, Данте! — крикнул Лука. — Тебя зацепило!
Он приложил руку к боку — пальцы тут же стали липкими. Но стоны не сорвались. Не время. Он поднялся, опираясь на край стойки.
— Выводим Луку через черный ход. Я прикрою. — Ты не идешь с нами? — Ромеро побелел. — Я догоню. Это наш дом. Пока он стоит — я не бегу.
— Ты не герой, Карезе, ты почти отец, черт тебя подери, — прошипел Лука. — Вспомни о ней. О девочках.
Данте посмотрел на него — медленно, с кровью на губах, но взгляд его оставался ясным.
— Поэтому я и останусь ровно до той секунды, пока смогу. А потом — бегу к ним.
Он выпрямился. Пошатываясь, прошел к дверному проему. В его кармане оставались две пули. Две — но достаточно. Ромеро и Лука исчезли в темноте, и вскоре в баре вновь послышались шаги — чужие.
Он выдохнул. А потом рванул к задней лестнице, оставив позади лишь дым, кровь — и запах абсента, разлитого по полу, как давно подаренная роза, уже распавшаяся на лепестки.
Он дошел почти на одной воле. Лестница будто растянулась в вечность — ступени плыли под ногами, а перила под ладонью были холодными, как лед. На улице уже не было слышно стрельбы, но он знал — это не значит, что все кончено.
Кровь стекала по его боку, теплая и липкая. Рубашка прилипла к телу, пальцы дрожали. Он остановился перед дверью — знакомой, родной, пахнущей мускатным мылом и чем-то еще, что можно было назвать просто: дом.
Он не постучал. Он даже не успел.
Дверь открылась — и он увидел ее. Свет изнутри подсвечивал только ее силуэт — тонкий, с распущенными волосами, босиком. Она стояла, будто почувствовала его с той стороны.
— Анжела…
Он едва выговорил это, прежде чем ноги подломились. Все поплыло, и он осел прямо на пороге, ухватившись за косяк. Голова склонилась вперед. Кровь — темная, густая — уже расползалась по полу.
Анжела вскрикнула и бросилась к нему на колени. Он услышал, как ее голос позвал его по имени, но уже с трудом понимал слова. Лишь тепло ее рук на своей щеке, шум дыхания, далекий, будто через вату.
— Он ранен! Боже, Данте, держись… держись! — Она кричала, срываясь, — РОМЕРО! ЛУКА! КТО-НИБУДЬ!
Он с трудом открыл глаза. Ее лицо — размытое, дрожащие губы, глаза, полные ужаса.
— Ты… ты в порядке? Девочки?..
— Мы в порядке. Все хорошо. Только держись, слышишь меня? Я не дам тебе умереть. Не дам!
Он попытался усмехнуться, но получился только сдавленный хрип.
Через мгновение в дверях возник Лука, за ним — еще двое. Люди Данте, его ребята. Они поняли все без слов. Один подхватил его, осторожно, как раненого брата, второй уже кричал осталньым:
— Вывозим. Срочно. Черный ход, с машиной к заднему переулку. Оружие — наготове.
Анжела, босая, с окровавленными руками, закрыла за ними дверь и на мгновение прислонилась к ней лбом. В квартире все еще пахло ужином. Девочки спали.
Она подошла к кроватке Лоретты, обняла ее, почти беззвучно всхлипнув. Потом разбудила обеих. Без паники. С лаской и твердостью.
— Девочки, мы с вами поедем немного погулять. Сейчас. Надо собраться. Быстренько, как мы умеем, хорошо?
Малышки вскинули на нее глаза, сонные, не до конца понимая, но повинуясь — потому что мама сказала, что все будет хорошо. А если мама так сказала — значит, это правда.
Они спустились по черной лестнице. У переулка уже стояла машина, приглушенно урчащая, с распахнутыми дверями. Данте лежал на заднем сиденье — глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное.
Анжела не заплакала. Она не имела права. Пока нет.
Она
