не ответил сразу. Он провел пальцами по ее щеке, как будто проверяя, действительно ли она рядом. — Если бы я ушел, все бы посыпалось. Вокруг — псы. Они бы растерзали все, что осталось от нас с тобой. От Альдо. От этого города, каким мы его знаем.
— А если не уйдем — растерзают нас, — тихо заметила она. — Тогда мы хотя бы выберем, как.
Они замолчали, и на какое-то мгновение казалось, что все действительно можно удержать. Что можно просто остаться вот так — у воды, в этом странном коконе из табачного дыма, света с парома и горького недопитого кофе.
Но из-за стены донесся какой-то стук, слишком громкий, чтобы быть случайным. Анжела вздрогнула.
— Это просто Джино роняет что-нибудь, — сказал Данте, но уже тянулся к кобуре под пиджаком.
Анжела встала. — Скажи мне только одно, Данте. Мы еще что-то строим? Или просто удерживаем то, что осталось?
Он посмотрел на нее с долгой, невыносимо нежной грустью. — Если ты рядом — мы строим.
Нью-Йорк, Малберри-стрит. Июль 1924 года
Они спустились в бар чуть позже обычного — вечер был влажным и с пригорькой тумана, как и большинство зимних вечеров у воды. Внутри пахло лакрицей, дымом и разлитым вином. Мужчины играли в карты за дальним столом, кто-то щелкал зажигалкой. Все казалось спокойным, но под поверхностью дрожала тонкая нить тревоги.
Анжела как раз заносила ящик с бутылками в кладовую, когда услышала — Синьора Россо… можно вас на минутку?
Она обернулась. Это был Джино, мальчишка с бегущими глазами, который обычно помогал на кухне.
— Что случилось? — спросила она, вытирая руки.
Он понизил голос — Это… я не хотел лезть, синьора. Но… я слышал разговор. Вчера. У госпожи Луизы.
Имя ударило, как пощечина. Луиза. Их соседка, подруга семьи. Та, что приносила суп, когда Лоретта болела. Та, что держала за руку Анжелу после похорон Альдо и обещала помочь всем, чем сможет.
— Что именно ты слышал?
— Она говорила с кем-то. Мужчиной в плаще. Я не видел лица, но он был не из квартала. Говорили… о вас. О Данте. Что он — опасный человек. Что полиция заинтересована. И что вы — «ключ».
Анжела замерла. — Ты уверен?
— Слишком уверен, синьора. Она дала ему какие-то бумаги. И сказала: «Я не позволю ей потопить все, во что верил Альдо».
Анжела молча кивнула и вышла на улицу.
* * *
Луиза жила через три двери от них, в квартире с резным балконом и вечно пахнущей лавандой лестницей. Она открыла быстро, будто ждала.
— Анжела…
— Ты сдала нас, — сказала та без прелюдий.
— Я защитила тебя.
— Нет. Ты предала. И не меня — моих детей.
Луиза побледнела. — Я пыталась… понять. Простить. Но ты не та, кем была. Ты с ним, с этим Данте… Ты не видишь, во что ты превращаешься?
— Я вижу слишком ясно, — голос Анжелы дрожал, но не ломался. — Я вижу город, где дети умирают с голоду, если ты не держишь винтовку за спиной. Я вижу мужчин, что обнимают, а потом продают тебя за галлон спирта. Я делаю все, чтобы Вивиан и Лоретта жили. Если это цена — я ее плачу.
— Это не ты! Альдо не хотел бы…
— Альдо умер, Луиза! И он не воскреснет от твоих доносов.
Они молчали. Обе — женщины с разными мирами внутри.
— Уходи, — сказала Луиза наконец. — Пока еще можешь.
Анжела посмотрела ей в глаза — в этих глазах не было зла, только страх. — Я больше не ухожу, Луиза. Никуда.
Дом встречал ее полумраком, запахом молока и легким детским смехом, доносившимся из комнаты. Анжела закрыла за собой дверь, сняла перчатки и на мгновение замерла в прихожей, прислушиваясь к этим звукам жизни. Жизни, которую она, несмотря ни на что, все-таки сумела сохранить.
— Синьора, вы уже вернулись? — выглянула из детской гувернантка, молчаливая полька по имени Марта, которую ей порекомендовали через приход. Девушка была скромной, но ответственной и с детьми ладила — и этого Анжеле хватало.
— Идите домой, Марта. Уже поздно. Спасибо, что остались подольше.
— Девочки были золотыми. Только немного капризничали перед сном. Но все хорошо.
— Я посижу с ними. Доброй ночи.
Марта кивнула и тихо ушла, оставив за собой запах дешевого мыла и мягкий шорох шерстяной шали. Анжела прошла в комнату, где у старой печки, освещенной только одной лампой, Вивиан и Лоретта устроились на полу с книжкой и плюшевым мишкой.
— Мамма! — закричала Вивиан, бросаясь ей на шею.
Лоретта, чуть медленнее, но тоже расплылась в улыбке. Анжела присела и заключила обеих в объятия, крепко, всем телом, как будто могла передать этой близостью все: защиту, любовь, веру.
— А что у нас тут за вечерняя история? — прошептала она.
— Про русалку! — прокричала Вивиан. — Она плывет по морю и ищет дом!
Анжела улыбнулась. — Тогда давайте вместе поужинаем, а потом дочитаем до конца. Сегодня… у нас праздник.
— Какой? — Лоретта моргнула, обняв свою куклу.
— Сегодня мамма дома. И может остаться с вами хоть всю ночь.
Девочки завизжали от радости, и пока Анжела накрывала простой ужин — хлеб, оливки, сыр и немного вареной фасоли — в ней что-то наконец-то оттаяло. Никаких роскошеств. Никакого веселья снаружи. Но у нее были средства, чтобы поставить еду на стол. Теплый дом. Безопасность — хоть и хрупкая, как стекло.
И это уже было счастьем.
Она смотрела на дочерей, как они едят и спорят, кому достанется последняя маслина, и думала: если за это пришлось заключить сделку с дьяволом — значит, дьявол тоже может быть женщиной.
Когда все было убрано и на столе осталась только лампа с масляным светом, Анжела помогла девочкам забраться в постель. Лоретта свернулась клубочком, зажав в ладошке мягкую лапку игрушечного мишки. Вивиан еще шептала что-то во сне — про море, про дом, про русалку.
Анжела села рядом, на край кровати, обняв колени руками. Она смотрела на них долго, пока дыхание дочерей не стало ровным и глубоким. Их лица были почти одинаковыми во сне — мягкие черты, чуть приоткрытые губы, густые ресницы. И в то же время — такие разные.
Вивиан — упрямая, со вспышками гнева, с горящей внутренней искрой. Она спорила с матерью, если чувствовала несправедливость, смотрела в упор, не отводя взгляда. Лоретта — тише, как вода в глубокой чаше. Чувствительная, наблюдательная, легко обижалась, но и легко прощала.
«На кого же вы похожи?» — подумала Анжела, медленно проводя пальцем по локону у лба Вивиан.
От нее ли в них — сила, умение
