до смерти. Береговая охрана эвакуировала его вертолётом. В другой раз он выставлял ярус, когда шальной крючок вошёл ему в ладонь, вышел с другой стороны и впился в палец. Никто не видел, как это произошло, и его стащило с кормы за борт, в море. Он мог лишь смотреть, как корпус его судна становится всё меньше и меньше над ним, и надеяться, что кто-нибудь заметит его отсутствие. По счастью, другой член команды обернулся через несколько секунд, понял, что происходит, и вытащил его, как меч-рыбу. «Я думал, мне конец, мам», — сказал он потом матери. «Я думал, я покойник».
Но самое страшное случилось в душную, безветренную ночь у мыса Канаверал. Мёрф попробовал спать на палубе, но было слишком жарко, и он спустился вниз — может, там прохладнее. Кондиционер, однако, не работал, и он вернулся на палубу. Он уже засыпал, когда чудовищный скрежет металла поднял его на ноги. Судно резко накренилось, и в трюм хлынула вода. У носа в воде маячила тёмная обтекаемая тень. Когда трюмные помпы заработали и судно выровнялось, они направили на неё прожекторы: их протаранила рубка британской атомной подводной лодки. Она пробила дыру в корпусе и смяла койку Мёрфа, как пивную банку.
При таком количестве катастроф в жизни у Мёрфа было два варианта: решить, что он либо родился в рубашке, либо его смерть — лишь вопрос времени. Он решил, что это вопрос времени. Когда он встретил свою жену Дебру, он сказал ей прямо, что не доживёт до тридцати; она всё равно вышла за него. У них родился сын, Дэйл-младший, но брак распался, потому что Дэйл-старший вечно был в море. А за несколько недель до того, как записаться на «Андреа Гейл», Мёрф заехал к родителям в Брадентон попрощаться — и прощание получилось не из лёгких. Мать напомнила ему, что нужно поддерживать страховку жизни — которая включала оплату похорон, — а он просто пожал плечами.
— Мам, хватит ломать голову о моих похоронах, — сказал он. — Я погибну в море.
Мать опешила, но они поговорили ещё, и в какой-то момент он спросил, сохранила ли она его школьные трофеи. — Конечно, — сказала она.
— Ну вот, сохрани их для моего сына, — сказал он и поцеловал её на прощание.
— У меня перехватило дыхание, — говорит его мать. — А потом его не стало — в буквальном смысле: только что был тут, и вот уже за дверью. Я даже опомниться не успела. Он был грубый, крепкий мужик. Не домашний человек, прямо скажем.
Мёрф уехал в Бостон в конце июня поездом. (Он боялся летать.) С собой взял «Радость кулинарии», которую дала ему мать, — он обожал готовить на судне. Своё морское одеяло он отвёз к Дебре постирать, но забыл забрать, и Дебра сложила его и убрала до его возвращения. Он обещал, что вернётся к 2 ноября, чтобы повести её на ужин в день рождения. — Уж будь добр, — сказала она. После первого рейса он позвонил и сказал, что заработал больше шести тысяч долларов и собирается послать подарок для Дэйла-младшего. Родителям он не позвонил, потому что Дебра обещала позвонить за него. Он поговорил с сыном, потом попрощался с Деброй и повесил трубку.
Это было 23 сентября. «Андреа Гейл» должна была выйти в море через несколько часов.
К десяти вечера средняя скорость ветра — сорок узлов из норд-норд-оста, порывы вдвое сильнее, и они поднимают огромное море. «Андреа Гейл» — судно с прямой транцевой кормой, то есть корма у неё не заострена и не скруглена, и на попутной волне она не рассекает её, а вскарабкивается по склону. Каждый раз, когда крупная волна подступает к корме, «Андреа Гейл» рыскает в сторону, и Билли приходится бороться со штурвалом, чтобы не развернуло лагом. Разворот лагом — это когда судно оказывается бортом к волне и переворачивается. Стальные суда с полной загрузкой не выходят из такого положения — их заливает и они тонут.
Если Билли всё ещё идёт по ветру, волны захлёстывают корму почти непрерывно, и есть реальная опасность, что сорвёт крышку люка или водонепроницаемую дверь. И вдобавок ко всему, у волн исключительно короткий период: вместо пятнадцати секунд или около того, волны теперь идут с интервалом восемь-девять секунд. Чем короче период, тем круче склоны волн и тем ближе они к обрушению; сорокапятифутовые обрушающиеся волны гораздо разрушительнее пологой зыби вдвое большей высоты. Согласно данным буя №44139, максимальная высота волн 28 октября совпадает с исключительно короткими периодами как раз около десяти вечера. Это сочетание, которое судно размером с «Андреа Гейл» долго не выдержит. Безусловно к десяти — если не раньше, но не позже десяти — Билли Тайн должен был решиться развернуть судно носом к волне.
Если есть манёвр, от которого у капитана волосы встают дыбом, так это разворот в сильном волнении. Полминуты или около того судно стоит бортом к волне — «лагом», — и этого более чем достаточно, чтобы перевернуться. Даже авианосцы в опасности, когда оказываются лагом к большой волне. Если Билли решается на разворот на таком этапе шторма, он убедится, что палуба свободна, и даст полный ход на развороте. «Андреа Гейл» накренится, и Билли будет всматриваться в окна, высматривая, что надвигается. Повезёт — он поймает затишье между волнами, и они развернутся носом к ветру без проблем.
Билли прошёл через множество штормов, и он, вероятно, развернулся раньше, может быть, ещё до разговора с Бэрри. Как бы то ни было, это решающий момент: они больше не идут домой, а просто пытаются выжить. В каком-то смысле Билли уже не у штурвала — у штурвала стихия, и всё, что он может, — реагировать. Если опасность измерять сужающимся коридором возможностей, то возможности Билли Тайна только что сократились ещё на одну ступень. Неделю назад он мог повернуть домой раньше. День назад мог уйти на север, как Джонстон. Час назад мог связаться по рации и узнать, нет ли поблизости других судов. Теперь электрические помехи сделали УКВ практически бесполезным, а однополосная радиостанция работает только на дальнюю связь. Это не столько ошибки, сколько невозможность заглянуть в будущее. Никто, даже метеослужба, не знает наверняка, что сделает шторм.
Однако у курса носом на волну есть свои недостатки. Окна открыты ударам обрушающихся волн, судно жжёт больше топлива, и нос ловит ветер, стаскивая судно под ветер. У «Андреа Гейл» высокий нос, и Билли вынужден
