попробуем резюмировать, кем был исторический Дракула. И здесь принципиально важно не пытаться уложить его в общий ряд, не успокаивать себя тем, что его можно дать через запятую с другими извергами той эпохи.
Одну из граней его уникальности очень точно подмечает философ Вадим Цымбурский: «Это уже не просто садизм. Историки сделали немало, чтобы ввести Дракулу в число “великих” садистов Возрождения – эпохи, когда раскрепощенная от традиционных форм энергия подобных людей выплескивалась в непредсказуемых, предельно экзотических в своей разрушительности формах, которые А.Ф. Лосев в “Эстетике Возрождения” назвал “титаническими”. Чем не собратья Дракулы “неаполитанский король Ферранте <…>, неутомимый работник, умный и умелый политик, который и убитых врагов, засолив, рассаживал вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую посещал в добрую минуту”, и десятки подобных ему современников Влада III?
Но есть и различие: упоенная игра Дракулы с правдой-справедливостью, в которую, так легко убедиться, он вкладывает особый смысл. Во-первых, это проверка испытуемых на соответствие всем возможным идеалам – честности, красноречивости, зажиточности, изяществу и т. д. Причем любое отклонение от идеала наказывается мучительной смертью. Во-вторых, “правда” Дракулы – это уязвимость человека, т. е. возможность любым способом истолковать слова или поступки как несущие скрытое указание на его казнь, а еще желательнее – даже на вид казни (как в случае с турецкими послами).
Главное, к чему стремится Дракула, – чтобы человек осознал свою уязвимость и тем оправдал свою казнь, чтобы он сам признал себя отклоняющимся от какого-то принятого критерия, в чем-то ущербным или хотя бы произнес нечто, указывающее на предназначенность ему некоего вида казни».
Да, так и есть. Но о чем это говорит? Это не человеческая, это сверхчеловеческая позиция. Как будто Дракула существо другого вида – он каждым актом садизма как физического, так и психологического подчеркивает бренность, слабость, несостоятельность человека как такового.
Он судия немилостивый. Он осознанно замещает Бога, даже претендует на то, чтобы вытеснить его из того пространства, где правит. А то, какие церкви он построил и на какие монастыри жертвовал, не имеет ровным счетом никакого значения. Это просто вопрос престижа – так положено «великим государям».
Но он тотально отвергает сам принцип милосердия. Если мы проанализируем все, что знаем о Владе, то обнаружим, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не проявляет милосердия. Если кому-то случается выбраться живым из лабиринта его подвохов и провокаций, то лишь тому, кто сумел своим ответом угодить господарю.
Отвергая заповедь «не судимы, да не судимы будете», он только и делает, что судит и осуждает на смерть не конкретных людей, но «человеческое слишком человеческое», как скажет много позже Ницше. Но прежде чем подробно поговорить о том, как Влад Колосажатель связан с прозрениями этого мыслителя, обратимся к другому монстру, который умудрился стать персонажем даже не легенды, а сказки и преступления которого помогут нам подобраться к разгадке феномена Дракулы.
Часть VI. Самая страшная сказка
Страница из памфлета о Дракуле. Переиздание. 1499
Элуа Фирмен-Ферон. Портрет Жиля де Лаваль, сеньора де Ре, компаньона Жанны д’Арк. 1835
Гюстав Доре. Синяя борода. Гравюра. 1862
Влад Цепеш. Раскрашенная вручную гравюра. 1500-е
«В Жиле де Рэ не было ничего разумного. Он чудовищен с любой точки зрения. В памяти людей Рэ остался легендарным монстром; в краю, где он обитал, эта память смешалась с легендой о Синей Бороде. Между Синей Бородой Перро и Синей Бородой, которому население Анжу, Пуату и Бретани позднее приписало владение замками Машкуль, Тиффож и Шантосе, нет ничего общего. В жизни Жиля де Рэ ничто не соответствует запретной комнате, испачканному ключу или дозору сестры Анны с вершины башни… Впрочем, от легенды вряд ли можно ожидать какой-то логики. Замки и преступления Жиля де Рэ молва связала с Синей Бородой лишь в том смысле, что черты реальной личности перешли к сказочному персонажу», – так пишет философ Жорж Батай об одной из самых чудовищных фигур в истории человечества – маршале Франции, сподвижнике святой Жанны д’Арк. Его история куда страшнее, чем сказка о Синей Бороде, но ведь и жизнь реального Дракулы, пожалуй, поужаснее фантазии Брэма Стокера. И в обоих случаях реальный человек и легендарный персонаж во многом не совпадают.
«В Нанте, – добавляет аббат Боссар, – небольшой покаянный памятник, воздвигнутый усилиями Марии де Рэ на месте казни ее отца, всюду обозначен и известен лишь под именем памятника Синей Бороде. Старики в окрестностях Клиссона рассказали нам, что, когда они были детьми, их родители, проходя с ними мимо этого небольшого сооружения, говорили им: "Вот здесь и был сожжен Синяя Борода"; они не говорили: "Жиль де Рэ". Как будто бы героем такой ни с чем не соразмерной истории мог быть лишь монстр, существо, находящееся за пределами всеобщей человечности, которому не подходило никакое имя, кроме отягощенного миазмами легенды. Синяя Борода не мог быть одним из тех, кто похож на нас, он мог быть только священным монстром, не стесненным границами общепринятой жизни. Имени Синей Бороды удавалось гораздо лучше, чем Жилю де Рэ, укреплять и воспроизводить память о призраке, обитавшую в воображении бедняков», – поясняет причину слияния двух персонажей Батай.
Что ж, невзирая на предупреждение Ницше, мы продолжим «вглядываться в бездну», потому что иначе нет смысла и браться за таких персонажей, как Дракула и его братьев по крови. По пролитию крови…
Жиль и Жанна
Внезапно, глядя на образ святой Жанны, возникает более чем странная для современного сознания мысль – не путаем ли мы на очень глубоком уровне причины и следствия? Например, Столетняя война и святая Жанна. Все считают, что Жанна была послана, чтобы принести победу Франции. А может, все наоборот, весь смысл войны был в том, чтобы миру было явлено такое чудо, как личность Жанны? Вы всерьез думаете, что у Бога количественные критерии?
Ведь рождение, существование, а затем и гибель на гильотине революции Французского королевства – это не чудо. Здесь вполне логично одно из другого вытекает. Но Жанна – это именно чудо, это разрыв логики, разрыв всех представлений о возможном и невозможном. Аналогов ей в мировой истории не найти. Так и что же важнее – столетняя довольно бессмысленная рубка между вассалами двух королей или это никак и ничем не объяснимое явление – явление совсем юной девушки из простонародья при королевском дворе?
В повести Мишеля
