тягаться. И если только полезет какое дерьмо, очень сильно пожалеете.
И, не оставив мне даже попытки что-либо возразить, она направилась прочь. Я смотрел ей вслед, ошеломленный и растерянный, и еще расстроенный, что так всё закончилось, что, невзирая на всю мою ушлость и шуточки, на самом деле оказался косноязычным, не умеющим говорить о важном.
Но что я мог ей сказать, чтобы не вызвать еще больше подозрений? Это как с Ритой Старостиной. Про вампиров? Поинтересоваться, какие ее преследовали видения, пока она изображала первый бал Наташи Ростовой с дневником Антона в руках? И потом я помнил напутствие Люды об осторожности и о том, что Совершенные могут оказаться ближе, чем кажется.
Примерно через две с половиной секунды я убедился, насколько оказался прав. Кудря вдруг остановилась. Чуть пошатнулась, словно прислушиваясь. Я смотрел ей в спину, вовсе не любуясь ее формами, а уж поверьте: было чем полюбоваться, особенно подростку в гиперсексуальном возрасте. Мое сердце снова ускорило свой бег.
Кудря обернулась. Чуть склонила голову и посмотрела на меня. Даже не приветливо, она посмотрела влюбленно. Я почувствовал сухость в горле. Хрень какая-то: у нее даже цвет лица изменился, ни следа от былой грубости, а черты стали тоньше, чище и как будто озаренными внутренним радостным светом. Только ко мне это не имело никакого отношения. Как и ее улыбка, которая должна была восприниматься очаровательной. Позже, когда вырасту и смогу многое забыть, стану считать подобное, не без иронии, химией влюбленных девушек. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что кто-то так же иронизирует надо мной. Но в тот момент я вспомнил только о «поверхностной любви» Совершенных – или что там говорила Люда, – и мне снова стало страшно. Перекресток и черно-белые листья были совсем рядом. Оцепенение длилось недолго, с паникой я всегда умел справляться, вспомнил об открытке и даже успел полезть в карман, правда, не очень представляя, что будет дальше. А Кудря мне нежно улыбнулась, помахала ладошкой и ласково произнесла:
– Скоро увидимся.
* * *
– Разве такое может быть? – спрашивал я вечером у Люды.
Она подбадривающе мне кивнула:
– Ну ты же сам видел.
– Я к тому, где же тогда подлинные чувства, если всё это просто химия организма? Всё связи с реальностью?
– Не копался бы ты в механизмах, мы же с тобой не физиологи. – Люда поморщилась.
– Нет, правда, где все эти цветочки-лютики, сонеты Шекспира?
– Все на месте. Поверь мне, не перепутаешь.
– Но ведь Кудря… Как же это: химия есть, а любви нет? Она ведь прямо с ненавистью смотрела.
– Именно поэтому. Забей.
– Как в этой книжке про любовный напиток. – Я не унимался.
Люда отрицательно покачала головой.
– Не хочу тебя расстраивать, но Кудря в тебя не влюблена. – Улыбнулась; в глазах, наверное, все-таки не ревнивая, а озорная искорка.
– Да мне на нее наплевать! – Я тут же ретировался.
– Это не Кудря. Не она. Боюсь, ты прав, через нее за тобой наблюдают.
С этим я согласился. Сам так думал. Все-таки спросил:
– А за что она меня ненавидит-то?
– Отсюда и ненависть. Думаю, она не знает, что с ней происходит. И от такой раздвоенности устала. Именно поэтому.
– Не совсем понимаю.
– Знаешь, Мутер ведь тоже кайфует и ловит счастливые глюки. Когда пьет. Отдыхает, отключается от всей этой тяжести. Но однажды утром я видела, с какой ненавистью она сливала в раковину остатки алкоголя из бутылок. Неуклюжий пример, но уж прости, какой есть.
– Охренеть, – удивился я. – Какая-то шаманская месть!
– Именно. И еще я думаю, что Григоров никуда не уезжал.
– В смысле? – Меня всё еще больше интересовали приколы с Кудрей.
И я услышал:
– Он заболел.
Не сразу понял, что она сказала. Молчал некоторое время и спросил:
– А к чему им моих предков-то обманывать? – И вдруг обнаружил, что она помрачнела. – В смысле заболел?
– Я тебе рассказывала.
Я уставился на нее, ожидая продолжения. Она, словно нехотя, отмахнулась.
– Помнишь, я говорила, что они красивые, пока не болеют? – Ее глаза опять потемнели, вот-вот и цвет изменят. – И про зеркала, что не отражаются, и про солнечный свет? Прямо очень красивые. Но пока не болеют. Точнее, когда не голодные.
– Помню. – Голос-то мой упал. Я начал догадываться, к чему она клонит. Дошло как до жирафа.
– Надеялась, что у нас побольше времени.
– Ты имеешь в виду… – Всё я уже понял. Наше «в понарошку» заканчивалось. Что-то неприятное и тяжелое устало качнулось у меня в районе желудка.
– Да. – Она кивнула. Вроде как с покорностью обстоятельствам и одновременно твердо. – Это пришло. Их голод. Цикл болезни… Нам придется поспешить.
Свой перепуганный сиплый голосок я услышал как будто со стороны:
– Люда, он что, стал монстром?
– Он и был монстром. Но, скорее всего, твоим родителям он сейчас бы понравился чуть меньше.
Вероятно, я выглядел удрученным, потому что она взяла меня за руку, тепло сжала, потом еще раз.
– Эй, это должно было случиться, я же говорила. Ну, сделаем всё сейчас. В ближайшее новолуние.
– А его жена, Мириам?
– С ней пока всё в порядке. Они не могут заболеть вместе, для них это опасно. Григоров принял весь удар на себя, защищая Мириам. И она вынуждена о нем заботиться.
– Заботиться?! – Меня прямо сорвало. Я вспомнил про Антона и выпалил: – Припарки делать?! И почему вынуждена?
– Тихо, не кричи, пожалуйста.
– Прости. Просто…
– Это ее голос ты слышишь.
Я заморгал, Люда не убирала ладоней и сказала:
– Голод Мириам тоже близок. Поэтому им нужен ты.
– Зачем? – Моя усмешка вышла несколько шальной. – Чем поможет еще один кровосос-нахлебник?
– Это еще не всё. – Она снова сжала мою руку с прежней теплотой, только сильнее. – Антон носит им еду. Понимаешь?
– Как носит… – У меня дернулась щека, а голос совсем упал. – Кудря?! Господи…
Она кивнула, посмотрела куда-то в сторону, обронила чуть слышно:
– Да. Такая история.
Я усмехнулся, пожалуй, что и горько. Люда повернулась ко мне.
– Бабушка рассказывала, что люди так себя ведут, когда… Ну, помнишь цыганский табор? Когда подвергаются нападению Совершенных. В тот год, год табора, очень много появилось таких, внешне сумасшедших. Но они много чего расскажут, если знать правильные слова, обряды. В Махачкале их почему-то звали дервишами.
– Дервишами? По-моему, это что-то другое, – возразил я и без перехода спросил: – Они жрут ее?
Люда снова кивнула:
– Думаю, не только ее. И боюсь, еду носит не только Антон.
Теперь пришла моя очередь посмотреть по сторонам: если всё так, то действительно заканчивалось наше «в понарошку». Но что-то внутри меня запротестовало:
– Ну правда, я-то им чем помогу? Толку от меня? В этих
