массу весьма работоспособных заменителей счастья. И который всего лишь ампутировал себе небольшой кусочек памяти. И вроде бы всё вышло надежно, насколько может быть надежным любое бегство. Но всех беглецов рано или поздно настигают, потому что невозможно сбежать от того, что потеряно. Это единственная в мире прочная связь, которую ничем не разрубить. Ампутированные кусочки возвращаются ночными кошмарами и фантомными болями. А иногда и не только ночными, и не только фантомными.
16
наши дни
Будешь немного не в своей тарелке, когда вернешься. Ну, типа, как просыпаешься после очень глубокого сна и не знаешь, где ты. У меня такое было после наркоза, операции по удалению аппендицита, еще до того, как я в первый раз попала на другую сторону перекрестка. Это не страшно, быстро пройдет.
Я покачнулся, совершенно потрясенный. Челюсть сковало, словно я очень долго не размыкал рта за ненадобностью, лишь под языком застрял неприятный кисловатый привкус. Оглянулся по сторонам, нельзя сказать, что шейный позвонок хрустнул, но и это первое движение далось нелегко. Птиц, ворон Кузьминского парка, стало значительно меньше, однако, пока одна картинка наплывала на другую, было видно, что на той стороне весь перекресток черный от них. Я разлепил губы не без труда.
– Грезы, мать его. – Как будто, чтобы удостовериться в возвращении, необходимо было вытолкнуть в мир какие-либо слова; я вытолкнул эти. – Но почему я этого не увидел в тот раз?
В тот, первый и единственный раз, когда я уже был в глубине на другой стороне в своем гребаном детстве? Я криво улыбнулся, губы уже тоже словно «возвращались», становились моими. Это странное ощущение, которое я тут же вспомнил, – эйфории, периодически пропитанной кошмаром, проходило, но сказал я что-то совершенно дикое:
– Господи, какой же я стал тяжелый.
Да уж, не в своей тарелке… Но теперь следовало поспешить. Солнце встало; просвечивая сквозь молодые деревья, оторвалось от дальнего горизонта на восточном краю вырубки. Вот почему это место подходило – лесная просека шла ровно с востока на запад; и вот почему подходил берег моря – нужен был чистый или хотя бы относительно чистый горизонт.
– Нет, гоню, она говорила, что и в горах есть подобные места.
Я удивился форме своей реплики и опять криво усмехнулся. Но эта шальная эйфория уже проходила, и следовало поспешить. Я ведь теперь прекрасно помнил, о чем мы говорили той осенью и что мы сделали потом. Но, черт побери, почему от меня это оказалось скрыто в тот раз? Почему?! Сколько же всего могло сложиться по-другому. Я ни о чем не жалею в этой своей сложившейся жизни, наверное, все-таки нет, но ведь все могло бы быть совсем по-другому.
– Ага, я их всех бы собрал и сделал счастливыми!
С третьим смешком ощущение эйфории прошло окончательно, заместилось чем-то вроде прострации, но и это, как я помнил, ненадолго. В тот первый и единственный раз эйфория заместилась пустотой, в которой проступило старческое дряблое лицо депрессии. Мы тогда спасались от нее в Маленькой Махачкале, обнимались, не отпуская друг друга, как обезумевшие, и цель нашего трипа наградой вернулась с нами. Мы приготовили дурную кровь. Сейчас я был один. И нужно быстрее двигаться в сторону дома, игнорируя химические атаки моего организма. Я сделал шаг и все-таки остановился. Мы тогда, обнимаясь в нашем чуланчике, дрожали с ней, как два сосунка, и она сказала:
– Ты не думай, мы в этом мире не так одиноки.
А я лишь крепче прижимался к ней и молчал.
– Поэтому люди и находят друг дружку.
Сейчас я шепотом повторил свои слова, произнесенные на заре юности:
– Выходит, перекресток врет?
Ответом мне была тишина. Но в тот раз я спросил еще кое-что:
– Поэтому у Совершенных всё построено на любви? Это не перекресток, это они всегда врут?!
Она только крепче меня поцеловала. И я вдруг всё понял: и про грезы – спасительную декорацию, и про обман того, что она называла «поверхностно понимаемой любовью». Я так и не смог этого сформулировать, да и не нужны были слова, но всё понял. А сейчас стоял здесь один. И вовсе не знал, есть ли у меня еще моя семья или я опоздал.
(если бы тогда мне это открылось, я бы смог догадаться и обо всем остальном)
– О самом важном, – сказал я, как будто в трансе.
Приложил ладонь сначала к поясной спортивной сумке, где в медицинских пакетах, обложенный льдом из термоса, покоился мой приз, потом коснулся рукой области сердца и, кивнув, прошептал:
– Спасибо, Стражи.
Птицы не сводили с меня своих круглых глазок. Потом одна подала голос, и вся стая с гомоном внезапно взлетела. То же произошло и по ту сторону перекрестка. Стаи птиц, ворон Кузьминского парка, кружили и летели навстречу друг другу, спокойно пересекая границу. И этого никто не видел. Скоро возможность видеть подобное закроется и для меня. Я чуть не забыл еще кое-что. Нагнулся и поднял оставленный на перекрестке айфон: цифры на дисплее показывали, что отсутствовал я не больше минуты. Хотя мой наручный «Ролекс» считал, что путешествие на ту сторону перекрестка заняло несколько часов. Я направился к машине.
* * *
Уже подъезжая к дому, я произнес:
– Ну почему я не увидел тогда?! – И даже слегка хлопнул ладонями по рулю. – Сбежал? Нет же…
Теперь дом, точно затаившись, наблюдал за мной своими темными окнами. Лиза и Мэри, скорее всего, спали. Хотя утверждать что-то наверняка я уже не мог. Припарковал машину на лужайке, не стал загонять в гараж. Открыл дверь, стараясь не шуметь, вошел в дом, сразу направился в свой кабинет.
«Нет здесь никакого холода, – подумал ворчливо. – Это всё химия моего организма».
Я остановился, оглядываясь, и всё же сообразил не идти сразу в кабинет. Двинулся в столовую, открыл холодильник. Достал один из двух пакетиков с дурной кровью и часть льда, обернул в тряпку и положил под морозильник в отделение, где мы хранили свежее мясо. Боже, какой я всё еще хитрый, позорище. Затем вошел в свой кабинет, так же стараясь не шуметь. Вот ты и пригодился, мой тайничок для спиртного, «Талискера» и пастиса. Но особенно тот, для водочки, маленький, спасающий алкоголиков холодильничек. Я хмыкнул. Особенно тех алкоголиков, которые теперь уже пятьсот тридцать семь дней как в завязке.
Мы, конечно, не считаем, но шел девятый день, как принесли щенка домой. Оставалось сделать кое-что. То перышко, что было всё это время приклеено к открытке, осталось на перекрестке. Оно пожухло и умерло, частично осыпавшись трухой, словно прошедшие тридцать с лишним лет
