Кертис хмурится.
Я издаю невеселый смешок.
– Знаю, это звучит глупо. Бедный‐несчастный профессиональный спортсмен, горе какое…
Доктор Кертис тут же меня перебивает.
– Не приуменьшайте свои трудности. Конечно, наша карьера важна, но люди созданы для глубоких личных отношений. Без этой части жизни любому было бы трудно.
Осмыслив его слова, я чувствую ком в горле. Чем больше я думаю о них, тем сильнее жжет у меня в носу. Я не буду плакать у психолога на сеансе. Я не буду плакать у психолога на сеансе.
Я снова думаю о словах Ноа… Ничего страшного, если вы заплачете. Я не буду смеяться над вами.
– С восемнадцати лет я почти все время был один. Моя мама ушла, когда мне было восемь, но ее почти никогда не было рядом. После ее ухода отец занялся самолечением. Это переросло в нечто большее, и вскоре после того, как мне исполнилось десять, он умудрился загреметь в тюрьму. – Я сглатываю ком в горле, пытаясь сдержать свои эмоции. – Думаю, у меня все было бы хорошо, если бы мой дедушка не скончался сразу после того, как я закончил среднюю школу. – Мои глаза застилают слезы, но я все еще, хоть и с трудом, их сдерживаю. – У меня был только он… А потом его просто не стало. И у меня никого не осталось.
Какое‐то время доктор Кертис молчит, словно давая мне время осмыслить собственные слова.
– Мне жаль, что вам пришлось пережить такую тяжелую утрату, Митч.
Я снова делаю упражнение на дыхание, чтобы успокоить свое бешено колотящееся сердце. Вдыхаю на «семь», выдыхаю на «одиннадцать».
– Причина вашего гнева кроется в смерти дедушки? – тихо спрашивает меня он.
– Мне кажется, это только верхушка айсберга. Я держался до последнего… пока не потерял все, что у меня есть.
Он кивает.
– Зачастую, сталкиваясь с трудностями, мы испытываем гнев. Но это эмоция поверхностного уровня. Обычно под ней скрывается другая, более глубокая эмоция. Каждый раз, когда это происходит, мы должны спрашивать себя, что именно в глубине души заставляет нас испытывать гнев?
Я провожу рукой по подбородку, размышляя над его словами. Я никогда бы не подумал, что осознать свои эмоции так трудно. А назвать их еще сложнее.
Доктор Кертис делает несколько пометок в планшете, который держит в руках, затем снова поднимает взгляд на меня. Его карие глаза изучают мои, но в них ни капли осуждения. Скорее что‐то похожее на… сочувствие? Когда я ничего не отвечаю, он продолжает.
– Вы считаете, что ваш опыт мешает вам строить отношения?
Я тихо усмехаюсь на выдохе.
– Эм, ну да.
Он слегка улыбается, поскольку мы оба знаем ответ на вопрос, который он собирается задать.
– Почему?
– Я теряю всех, кого люблю.
Между нами воцаряется тишина. Я наклоняюсь вперед и упираюсь локтями в колени, глядя в пол и наслаждаясь тишиной в комнате. Я решаю помариноваться в собственных словах, позволяю себе хотя бы раз погрузиться в свои мысли, вместо того чтобы бороться с ними. И это… тяжело. Я еще никогда не решался сказать это вслух.
Я теряю всех, кого люблю.
Я теряю всех, кого люблю.
Я теряю всех, кого люблю.
Я не уверен, сколько времени мы сидим в тишине, прежде чем доктор Кертис вновь что‐то говорит мне. Возможно, проходит минута, а может, целый час. Но я ценю те минуты молчания, которые он мне дает. Думаю, он чувствует, что на сегодня с меня хватит разговоров.
Наконец он нарушает молчание, отрывая мой взгляд от ковра и переводя его на свое лицо.
– У меня есть для вас домашнее задание, Митч, – он делает паузу и улыбается. – Я хочу, чтобы вы нашли что‐нибудь, что доставит вам удовольствие. Главное, чтобы это не было связано с хоккеем или чем‐то на экране. Это может быть что‐то незначительное, просто найдите что‐то расслабляющее, от чего вы почувствуете себя счастливым.
– И это все?
Он смеется.
– Да, все.
– Хорошо, я попробую, – медленно говорю я, уже отчаянно пытаясь придумать что‐нибудь, кроме фильмов с Джоном Уэйном или хоккея, что могло бы прийтись мне по душе.
На следующий день после обеда я жду Ноа на катке. Меня больше всего смущает то, как я нервничаю в ожидании, кто же его приведет – Энди или Ронда. Мои переживания совсем не связаны с тем, что Ронда меня пугает… Хотя так и есть. Я волнуюсь, потому что очень надеюсь увидеть на входе светлую макушку Энди и ее теплые карие глаза.
Спустя несколько секунд Энди появляется в дверном проеме, а за ней следует Ноа. Увидев ее, я делаю глубокий вдох. Я даже не заметил, что ждал, затаив дыхание. Когда речь заходит об Энди, у меня даже дыхание сбивается.
Она замечает меня и улыбается, неловко помахав мне. Это так на нее похоже. Я улыбаюсь в ответ, но уверен, что моя улыбка не такая светлая, как у нее. Ноа выходит на лед и делает несколько кругов вокруг меня. Я вижу, как Энди смеется по ту сторону ограждения. Жаль, что я не могу услышать ее голос отсюда.
Энди манит меня пальцем к себе, подзывая подойти поближе. Одним лишь незначительным изгибом пальца она может заставить меня сделать практически все что угодно. В моей голове тут же возникает образ: Энди в этих шортиках с сердечками и пушистых белых носочках…подзывает меня пальцем, смотря на меня исподлобья с молчаливой просьбой подойти поближе.
Господи, помилуй.
Я подъезжаю к двери, ведущей на трибуны, все еще немного не в себе от своих же фантазий.
Она стоит в ожидании, прислонившись к дверному косяку.
– Слушай, я собиралась сбегать за продуктами, ничего страшного?
– Ты доверяешь мне настолько, чтобы оставить на меня Ноа?
Она ухмыляется.
– У меня такое чувство, что за всей этой грубой внешностью скрывается мягкий плюшевый мишка.
Я фыркаю. Звучит это не очень привлекательно, но ее слова меня удивляют.
– Правда что ли? Значит, теперь я не только волосатый, но еще и мягкий?
Ее взгляд скользит по моим рукам, на мгновение задерживаясь на татуировках, затем вновь поднимается к моему лицу. Энди смотрит на меня сквозь свои длинные темные ресницы.
– Я никогда не говорила, что в твоей внешности есть хоть что‐то мягкое и милое…
Я замираю. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не схватить ее и не поцеловать прямо сейчас. Я так хочу узнать, каковы на вкус эти дерзкие губы. Во мне горит желание целовать ее до тех пор, пока она не сможет думать, как еще можно свести меня
