кто остаётся. Кто держится. Кто не сдаётся.
— А сейчас? — спросил он, когда я закончила. — Вы не сдались?
— Нет, — ответила я. — Но иногда... иногда хочется.
— Что вас останавливает?
— Они, — я посмотрела в потолок. — Мысль о том, что они вернутся. Что увидят, что я сдалась. Или что... что не вернутся, и тогда я сдамся навсегда.
— Вы не сдадитесь, — сказал он. — Вы слишком сильная.
— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто... не умею по-другому.
— Это и есть сила, — сказал он. — Умение не уметь по-другому.
Мы замолчали. Я слышала его дыхание, и это было успокаивающим. Как будто он был рядом, хотя нас разделяли километры ночного города.
— Андрей, — сказала я. — Вы до сих пор чувствуете вину? За ту аварию?
Он не ответил сразу. Я слышала, как он дышит — глубже, тяжелее, чем раньше.
— Да, — сказал он наконец. — Каждый день.
— Почему? — спросила я. — Кристина уже здорова. Мы не пострадали. Почему вы не можете отпустить?
— Потому что я мог вас убить, — сказал он, и в голосе его была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Я вылетел на встречную полосу, потому что торопился на встречу. Из-за дурацкой встречи, которая ничего не решала. Я мог вас убить. Или покалечить. Или...
— Но вы не убили, — перебила я. — И не покалечили. Мы живы.
— Вы живы, — согласился он. — Но ваши подруги... если бы не я, вы были бы на том самолёте. Вы были бы с ними. Вы бы...
— Вы думаете, это ваша вина? — я не поверила своим ушам. — Вы думаете, что если бы не авария, мы были бы на том рейсе? И что, если бы мы были на том рейсе, мы бы...
— Я не знаю, — он перебил меня. — Я не знаю, что было бы. Но я знаю, что вы не успели из-за меня. И я знаю, что если бы вы успели, вы были бы там. И я...
— Вы что? — спросила я.
— Я бы никогда себе этого не простил, — сказал он. — Я и так не прощаю.
— Но это не ваша вина, — сказала я. — Вы не могли знать, что самолёт пропадёт. Никто не мог.
— Я знаю, — он вздохнул. — Но чувство вины не слушает доводов разума. Оно просто... есть. И оно не уходит.
— Я понимаю, — сказала я тихо. — Я тоже чувствую вину.
— За что? — удивился он.
— За то, что не успела, — я сцепила пальцы. — За то, что они улетели без нас. За то, что мы остались. За то, что я... я чувствую что-то к вам.
Он молчал. Я слышала, как он дышит — ровно, но быстрее, чем раньше.
— Вы чувствуете что-то ко мне? — спросил он, и в голосе его было столько надежды, что у меня защемило сердце.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Я знаю только, что скучаю, когда вас нет. Что жду, когда вы придёте утром. Что мне легче, когда вы рядом.
— Этого достаточно, — сказал он. — Пока достаточно.
— А вам? — спросила я. — Вам достаточно?
— Мне достаточно того, что вы есть, — сказал он. — Что вы позволили мне быть рядом. Что вы позвонили сегодня. Что вы говорите со мной не о поисках и не об аварии, а о... о нас.
— О нас? — я удивилась. — Мы разве уже «мы»?
— Я хотел бы, — сказал он. — Но я не тороплю. Я буду ждать, сколько понадобится.
— Вы всё говорите «ждать», — я усмехнулась. — А что, если я никогда не буду готова? Если я всегда буду чувствовать вину? Если я всегда буду бояться?
— Тогда я буду ждать всегда, — сказал он. — У меня есть время.
— А если вы устанете? Если надоест?
— Не устану, — он сказал это так спокойно, так уверенно, будто речь шла о чём-то очевидном. — Я уже говорил: я не сдаюсь.
— Упрямый, — сказала я.
— А вы — нет? — он усмехнулся.
— Упрямая, — согласилась я. — Это мы умеем.
Мы рассмеялись — оба, одновременно. И в этом смехе было что-то лёгкое, свободное, такое, чего не было уже очень давно.
— Ольга, — сказал он, когда смех стих. — Мне кажется, или мы говорим уже несколько часов?
Я посмотрела на часы. Два часа ночи.
— Несколько, — сказала я. — Вы устали?
— Нет, — ответил он. — Я могу говорить с вами вечно.
— Это слишком длинный разговор, — я улыбнулась. — Даже для меня.
— Тогда давайте продолжим завтра? — предложил он. — Утром. За кофе.
— Завтра, — согласилась я. — В девять, как обычно.
— Я приду, — сказал он. — Ольга?
— Да?
— Спасибо, что позвонили. Это было... это было важно.
— Я рада, что позвонила, — сказала я. — Спокойной ночи, Андрей.
— Спокойной ночи, — ответил он. — Присните что-нибудь хорошее.
Я сбросила вызов и уставилась в потолок.
Два часа ночи. Мы говорили почти четыре часа. О себе, о жизни, о том, что важно. Не о поисках. Не об аварии. О нас.
О нас.
Я повторяла эти слова и не узнавала себя. Та ли я, кто оттолкнула его неделю назад? Та ли, кто боялась чувствовать? Та ли, кто считала, что не имеет права?
Я не знала. Но я знала, что сегодняшний разговор изменил что-то. Что-то важное. Что-то, что я не могла назвать, но чувствовала всем телом.
Я закрыла глаза и попыталась представить его. Не «виновника аварии», не «помощника», не «человека, который говорит, что любит». А просто — Андрея.
Мужчину, который потерял сестру и до сих пор носит эту боль в себе. Который работал, строил бизнес, пытался заполнить пустоту. Который ошибался, женился не на той, развёлся. Который один. Который ждал.
И который, кажется, ждал меня.
Я не знала, что чувствую. Но я знала, что хочу узнать его больше. Хочу понять, почему он такой. Хочу...
Хочу быть рядом.
— Глупая, — прошептала я в темноту. — Глупая, глупая, глупая.
Но улыбалась при этом.
Утром Андрей пришёл ровно в девять.
Я открыла дверь, и он стоял на пороге — с пакетом свежих булочек и улыбкой, которая стала для меня такой родной.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — я отступила, впуская его.
Он прошёл на кухню, поставил пакет на стол. Я сварила кофе. Мы сели друг напротив друга, и я смотрела на него и видела — по-новому.
Не «виновника». Не «помощника». А человека, который рассказал мне о своей боли. Который признался, что одинок. Который ждал, пока я созрею.
— Вы сегодня другая, — сказал он, отпивая кофе.
— Какая?
— Спокойнее, — он посмотрел на меня. — Свободнее. Как будто что-то отпустили.
— Может быть, — я пожала плечами. — Вчерашний разговор... он был важен.
— Для меня — очень, — он поставил кружку. —
