без паузы:
— Да.
И почему-то именно это заставило меня замолчать на секунду.
Не потому, что смягчило.
А потому, что он не пытался оправдать систему. Не называл ее традицией, долгом, священным порядком. Проклятием. Точно. Жестко. Без красивой упаковки.
— Тогда почему вы все еще внутри нее? — спросила я. — Почему не сожгли к черту этот договор, не отказались, не уехали, не…
— Потому что отказ одного Вальтера не уничтожит то, что держат десятки рук, — перебил он. — Потому что за мной стоят люди, которых убьют раньше, чем я успею закончить речь о свободе. Потому что там, где ты видишь одну сделку, на деле давно выросла целая система контроля. И потому что до появления тебя я хотя бы понимал, где именно проходит линия угрозы.
Последние слова прозвучали особенно тихо.
Я нахмурилась.
— До появления меня?
— Да.
— И что изменилось?
Он посмотрел прямо на меня.
— Ты не та, кого они готовили.
Комната замерла.
— Вы уже говорили это.
— Нет. Раньше я говорил, что ты не та, кем должна была быть у алтаря. Сейчас я говорю другое. Они готовили женщину, которую можно будет сломать и направить. Эвелину — да. Селена рассчитывала на Эвелину. Корона рассчитывала на Эвелину. Дом Марейн, вероятно, тоже. А получили тебя.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно, опасно расправляется что-то похожее на ярость, смешанную с мрачным удовлетворением.
— То есть я испортила им план.
— Да.
— Приятно слышать.
— Это не комплимент.
— А жаль.
Он почти усмехнулся.
Почти.
Но тут же снова стал серьезным.
— Именно поэтому ты сейчас опаснее для них, чем Эвелина была бы в день свадьбы.
— Для “них” — это для кого?
— Для всех, кто строил эту сделку как управляемую.
— И Селена одна из них.
— Да.
— А вы?
Вот этот вопрос я задала не думая.
Просто потому, что он должен был прозвучать.
Потому что если я уже стою в самом центре этой грязной конструкции, то право на прямой ответ у меня есть.
Кайден молчал.
Слишком долго.
У меня внутри все сжалось.
— Вот именно, — сказала я тихо.
— Нет, не “вот именно”, — резко отозвался он. — Я знал о сути сделки. Я не знал всех фигур, которые уже расставили вокруг тебя. И я не знал, что Эвелину начнут обрабатывать раньше, чем она войдет в мой дом.
— Но вы все равно согласились на брак.
— Да.
— Значит, вы часть сделки.
Он выдержал мой взгляд.
— Да.
Честно. Опять честно. Без попытки выкрутиться.
И от этого только больнее.
— Ненавижу вас, — сказала я уже устало, без вспышки.
— Знаю.
— Нет. Не знаете. Потому что если бы знали по-настоящему, не говорили бы это так спокойно.
Он медленно подошел ближе.
— Я говорю спокойно, потому что не имею права требовать от тебя другого.
Я вскинула голову.
— И что, это должно что-то изменить?
— Нет.
— Тогда зачем говорить?
— Потому что ты все равно слышишь только половину того, что я молчу.
Слова ударили внезапно. Слишком близко. Слишком точно.
Мы стояли друг напротив друга в маленькой комнате, где воздух уже давно был плотнее, чем положено. Письмо Эвелины в моей руке, его рана под одеждой, новая правда между нами — все это должно было отталкивать. Делать нас окончательно врагами. А вместо этого я почему-то еще острее ощущала расстояние в один шаг.
Опасное расстояние.
Я отступила первой.
— И что теперь? — спросила, чтобы хоть чем-то разбить это напряжение. — Селена приехала не просто поздороваться. Она часть сделки. Кто-то уже вскрыл тайник. Кто-то ударил вас в спину. Я не та, на кого рассчитывали. Что дальше?
— Дальше, — сказал он, — ты перестаешь быть пассивной фигурой.
— У меня был выбор?
— До этого — почти нет. Теперь — есть.
Я горько усмехнулась.
— Как щедро.
— Не язви. Слушай.
Я скрестила руки на груди.
— Уже страшно.
— Сегодня вечером за ужином ты ничего не показываешь Селене. Ни страха, ни ненависти, ни того, что нашла письмо. Ни того, что понимаешь ее связь с Эвелиной.
— И что я должна показывать?
Он посмотрел на меня сверху вниз.
— Что ты хозяйка этого дома.
Я не удержалась и тихо рассмеялась.
— Я? Хозяйка? Вы забыли, что у меня еще вчера была охрана у двери?
— Именно поэтому это должно быть видно сильнее.
— Потрясающий план. Может, мне еще корону надеть?
— Нет. Достаточно, чтобы ты перестала выглядеть как жертва.
Слова резанули сильнее, чем должны были.
Потому что где-то глубоко, под злостью и упрямством, именно этого я боялась больше всего.
Выглядеть жертвой.
Стать одной из тех женщин, о которых потом шепчутся слуги.
Я медленно выдохнула.
— Хорошо.
Он слегка прищурился.
— Хорошо?
— Не радуйтесь. Я просто не собираюсь давать этой Селене удовольствие увидеть меня слабой.
— Это уже верное направление.
— Но если она перегнет…
— Тогда я остановлю.
— А если не успеете?
Он сделал еще один шаг ближе. Слишком близко.
— Успею.
Опять этот его тон.
Безапелляционный. Твердый. Такой, что хочется одновременно ударить и поверить.
Ненавижу.
— Не надо смотреть так, будто вы единственный щит в округе, — сказала я.
— А ты не делай вид, что тебе не стало спокойнее от этих слов.
Я вспыхнула.
— Вы в последнее время слишком много себе позволяете.
— Возможно.
— Нет, точно.
Но я уже знала, что он прав.
Пусть совсем чуть-чуть. Пусть мне противно это признавать.
Но прав.
И именно потому мне срочно захотелось перевести разговор на что-то безопаснее.
— Эвелина, — сказала я, поднимая письмо. — Она была не той, кем казалась. Вы это имели в виду?
Он сразу стал внимательнее.
— Да.
— В каком смысле?
— В том, что все считали ее тихой, слабой, послушной. Удобной. Но, судя по тому, что ты находишь, внутри она давно уже сопротивлялась. Молча. Осторожно. Не как ты — в лицо. Но сопротивлялась.
Я посмотрела на письмо.
На строчки:
Я больше не уверена, что боюсь именно его.
Иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно видит, как меня ведут…
У меня сжалось горло.
— Значит, она начала вам доверять?
— Нет, — ответил он слишком быстро.
— Нет?
— Не доверять. Скорее… надеяться, что я замечу достаточно.
Это звучало хуже.
Потому что надежда без доверия — почти отчаяние.
— А вы заметили?
Он молчал.
И я поняла.
Не все.
Не сразу.
Слишком поздно.
— Черт, — выдохнула я.
— Да.
— И теперь все это легло на меня.
— Да.
— Ненавижу этот мир.
— Тоже да.
Я уставилась на него.
— У вас сегодня удивительно разговорчивое настроение.
— Рана помогает философии.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
В дверь коротко постучали.
Оба сразу обернулись.
Голос Рейнара прозвучал
