лучшие годы, когда можно делать карьеру и зарабатывать деньги, сея отчаяние и финансовый крах?
– Нет, я хотел помогать людям. Я серьезно.
– Я не понимаю, как ты можешь это делать.
Если честно, мне на самом деле больно и обидно, что он пошел в эту сферу после того, как видел, что случилось со мной и моей матерью. Отец бросил ее, когда я училась в восьмом классе, и Сет был рядом, когда это произошло, и видел все негативные последствия. Он видел, как юристы и менеджер моего отца обобрали мою мать, переведя его деньги в офшоры, а потом суды длились годами, когда она пыталась это доказать. Сет видел, как мы обе были опустошены после пережитого.
Нет, мы не голодали – я должна прояснить этот момент. Отец платил назначенные судом алименты на меня и оплатил мое образование. Моя мать снова начала делать карьеру в недвижимости. Но ей потребовались годы, чтобы вернуться к прошлому финансовому положению. Мы с ней жили в дерьмовой маленькой квартирке, и каждый раз, когда ломалась машина, было непредсказуемо, хватит ли нам денег на ремонт. И это не говоря про ее депрессию, которая тоже длилась годами, и про мои непрекращающиеся панические атаки.
Тем временем мой отец купил первую из своих многочисленных яхт, перебрался в кондоминиум с видом на океан, снова женился на девушке, которая была всего на семь лет старше меня, и встречался со мной один раз в месяц – брал на выходные. Вот такой получился счет.
М-да. Адвокат по бракоразводным процессам. Я не любительница этих типов.
– Я решил, что должен быть какой-то более гуманный способ расторжения браков, – продолжает Сет. – Поэтому, став партнером, я нанял штатного семейного психолога, женщину, как раз специализирующуюся по разводам, и предлагаю всем своим клиентами поработать с ней. Я также предлагаю им процедуру примирения сторон. Ясно, что все, связанное с разводами, неприятно, но у нас есть немало успешных решений, когда удалось сделать расставание дружеским и решить все вопросы во внесудебном порядке, даже в ситуациях, когда процедура начиналась злобно и желчно.
Я не покупаюсь на это.
– Ты молодец. Но ты должен простить мне мой скептицизм.
Он встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида.
– Мне очень жаль, что тебе из-за отца пришлось столько всего пережить. Тебе и твоей маме. Я об этом никогда не забываю.
Он намекает на то, что у моей матери был сильнейший нервный срыв во время развода, а отец бросил меня в период полового созревания, и мне как раз тогда пришлось стать главной опорой матери в эмоциональном плане. Она просила у меня прощения за это – мы с ней даже ходили на сеансы семейной терапии. Но из-за всего этого мои подростковые годы получились невероятно трудными.
– Спасибо, – говорю я. – Сейчас у мамы все прекрасно. В прошлом году она даже начала с кем-то встречаться. Она не говорит мне, насколько все серьезно, но внезапно начала меня доставать, говорить что-то типа: «Хватит прятаться в своей скорлупе, открой свое сердце для любви», как будто превратилась в Опру[61].
Сет смеется.
– Рад это слышать.
Мне становится неловко из-за того, что я говорю о себе в связи с романтической привязанностью.
– Но почему тебе-то скучно? – спрашиваю я.
– Ну, я, в общем и целом, достиг потолка в своей профессии. И в каком-то смысле ощущение такое, что я остановился в развитии, застрял в одном месте.
– Ты можешь заняться чем-то другим? Не разводами?
– Я обдумываю вариант открытия некоммерческой юридической консультации. Или моей собственной фирмы. Но я не хочу полностью уходить с головой в работу, а потом заводить детей и не иметь времени ими заниматься.
Я чувствую прилив нежности, узнав, что он об этом думает. На душе сразу же становится тепло. Он думает о том, как будет заниматься своими будущими детьми. Он такой… хороший.
– Поняла, – только и говорю я вслух, потому что стремление Сета к созданию семьи – это еще одна нервирующая и выводящая из равновесия тема для обсуждения.
И на этом темы, на которые мы можем говорить, иссякают.
Пауза получается такой длинной, что я уже подумываю, не включить ли мне радио. Меня гнетет то, что я не могу поддерживать разговор с Сетом так, чтобы чувствовать себя комфортно, а ведь с этим человеком я могла разговаривать всегда. На самом деле несколько лучших моих разговоров в жизни были именно с Сетом. Это о многом говорит, учитывая, что вели мы их еще до исполнения нам обоим восемнадцати лет.
Но кажется, что он ведет себя так же сдержанно, как и я, если речь идет о его будущем.
– Как твоя семья? – наконец спрашиваю я, испытывая при этом ощущение, будто ставлю галочки у положенных для обсуждения тем. Следующим я спрошу про его занятия спортом и графике сна.
Сет улыбается.
– У них все отлично. В прошлом месяце я навещал Дейва и его детей. Мы ездили в Пиджен-Фордж и в Долливуд[62]. Это было потрясающе!
– Правда? Я мечтаю поехать в Долливуд.
Он печально улыбается мне.
– А вот я не уверен, стоит ли тебе это делать. Если я все правильно помню, у тебя весьма сложные отношения с тематическими парками.
– О Боже! Не надо мне об этом напоминать.
Он имеет в виду нашу поездку в дешевый, второсортный аквапарк в Центральной Флориде, где я чуть не умерла. Веселенькое получилось свидание.
– Только ты могла совершить почти фатальную ошибку, забираясь на водную горку, – замечает Сет.
Я подвернула лодыжку, пытаясь взобраться на плот, соскользнула в воду, и меня чуть не засосало в идущую под крутым наклоном трубу с «порогами», когда меня несло вперед задом. К счастью, Сет успел меня схватить, я не пострадала, но думаю, что именно благодаря мне были потрачены миллионы долларов на обеспечение дополнительных мер безопасности на аттракционе «Спуск по бурным порогам в Окале».
Меня до сих пор охватывают сильные эмоции, когда я думаю про тот день. Как Сет помог мне выбраться из спускового желоба. Я рыдала, он выжимал мои насквозь промокшие волосы. Это было очень романтично – связь двух подростков укрепилась еще больше благодаря травме. Было ощущение, что мы герои романа Джона Грина. На самом деле у нас хорошая статистика избитых сюжетных ходов романтических произведений. И мы – два стереотипа таких произведений: Сет – чувствительный сладкий мальчик, а я – гиперактивная, косящая под мальчика девочка-мечта. (Или, точнее, гиперактивная, косящая под мальчика девочка-кошмар.)
– Я честно думал, что ты
