невнятный звук, что-то вроде отдаленного раската грома и дребезжания стекол. Джесси въехала на холм и припарковалась рядом со мной. Мы подошли к входу в больницу.
– Что за звук? – спросила Джесси.
Мы вошли внутрь, я со своим контейнером, а она со шлемом. Грохот и лязг стихли, но тут же возобновились, когда мы пошли на звук. Двери маленьких палат были открыты, и мы видели некоторых пациентов. На кровати полулежал мужчина с желтым лицом, а рядом, уставившись на вазу с цветами, сидела молодая женщина. Какая-то пожилая дама неуверенно нам улыбнулась, будто мы пришли ее навестить. Потом в отдельной палате мы увидели Анну.
– Привет, танни! – воскликнула она.
Хотела помахать нам, но ее руки были прикованы к кровати. Левая нога в гипсе, икра правой забинтована. Рядом стоит инвалидная коляска.
Странный звук приближался. Будто разъяренный зверь ломится сквозь кусты.
– Меня заперли! – объявила Анна, звеня цепями.
– Черт, Анна, вас арестовали? – спросила Джесси с порога.
– Да, это тоже, – сказала Анна. – Но меня приковали к кровати, потому что я нашла Дирка и вытащила его капельницы!
Дикие звуки стали еще громче. Я выглянула в коридор, и в эту секунду существо появилось из-за угла.
– Черт! – снова воскликнула Джесси.
Это был Дирк, в бледно-зеленом больничном халате, он ревел, как раненый зверь, и тащил за собой шумовое сопровождение. К лодыжке был прикован металлический прут, похожий на обломок больничной койки, а за его ноги цеплялись два санитара в белом. Руки Дирка были забинтованы, одна на перевязи, и санитары пытались остановить его, не причиняя вреда. Ведь и правда хорошая больница.
За ними бежала медсестра, и все они что-то кричали. У нее были игла и шприц лошадиных размеров, но Дирк все время двигался, и уколоть его не было никакой возможности. Дирк отпихнул санитара, державшего его за правую ногу. Тот пролетел через весь коридор, но тут же вскочил и кинулся на Дирка. Персонал хорошо знал свое дело.
Мы с Джесси попытались загородить дверь, но Дирк со свитой протиснулись мимо нас. Из-под халата Дирка виднелись жесткие волосы, такие же, как на голове и бакенбардах. Завидев Дирка, Анна села, готовая драться, и громыхнула цепями на запястьях. Джесси подбежала к Дирку и брызнула ему в лицо из своего перцового баллончика, не дав приблизиться к Анне. Он закашлялся, стал плеваться, но добраться до ее кровати ему удалось. Зубами он вцепился в ее капельницу. От жгучего запаха перца у меня запершило в горле, из глаз потекли слезы. Дирк колотил ногами по кровати Анны, пытаясь перевернуть ее, но тут сестре удалось схватить его – и она вонзила ему в бедро лошадиную иглу.
Дирк залаял, как разъяренный бабуин, но было уже поздно. Все его тело обмякло, он стал оседать рядом с кроватью Анны. Санитарам удалось подставить под него ее инвалидное кресло, и он не рухнул на пол – его голова упала на кровать и приземлилась на бедро Анны.
Он мирно спал на коленях у Анны, а все остальные лили слезы и кашляли.
Глава тридцать пятая
– Анна, мы принесли вам феткук, – сказала я, – с карри. Надеюсь, от перцового аэрозоля он не пострадал.
Санитары унесли Дирка и отвезли Анну в другую палату. На улице уже стемнело, и в комнате горел яркий свет.
– О, спасибо, танни, – сказала она.
С ее рук сняли цепи, и она потянулась за феткуком.
У нее были синяки на руках, гипс на одной ноге и повязка на другой, но ее глаза сияли, а щеки пылали. Куда девался мрачный вид, в каком я видела ее в прошлый раз?
– Думаю, драка ей на пользу, – сказала я Джесси. – Дух крепчает.
– Да, Дирку тоже, – поддержала меня Джесси. – Не такой уж и здоровяк, но утащил с собой санитаров и половину кровати.
Анна нас не слушала. Она уплетала феткук так, словно не ела целую неделю.
– Может, не надо им говорить, что они оба, скорее всего, невиновны?
– Желание отомстить помогает им пережить потерю?
– Если только месть не загонит их в могилу, – заметила я.
Анна вытерла рот салфеткой и посмотрела на пластиковый контейнер. Но вторую порцию она получит, когда ответит на наши вопросы.
– В день смерти Мартины вы ей что-то покупали? – спросила я.
– Нет, – нахмурилась она. – В тот день нет.
– Дирк когда-нибудь ходил за покупками?
– Этот влакварк в жизни не ходил по магазинам. В любом случае после работы в супермаркете она забрала свои вещи.
– Не забывайте, у нее была сломана рука, она не могла сама доехать до работы, – сказала Джесси.
– Может, он чувствовал себя виноватым, – предположила я, вспомнив первое письмо Мартины ко мне.
– Как же! – отмахнулась Анна. – Он вообще ничего не чувствует.
– А Мартина любила гранаты? – спросила я.
– Да, – сказала Анна, – от гранатового сока была просто без ума. Время от времени супермаркет покупает замороженный сок в бутылках у Робертсона. Мартина приглашала меня на угощение. Бывало, выпью только стаканчик, а она – все остальное. Мне нравилось смотреть, как она его пьет.
Я не стала говорить ей, что Мартина пила гранатовый сок с кем-то другим, – опасалась вызвать приступ ревности.
Анна улыбнулась и мягким голосом сказала:
– Она, когда пила, закрывала глаза, и я могла смотреть на нее без стеснения. Не сдерживать свои чувства и мысли – глаза-то у нее закрыты. – Анна и сама закрыла глаза. – Знаете, я любила Тини, хотя она и была англичанкой. Моя прабабушка – Анна Хермина Стефанус Преториус – погибла в концлагере в Ваале. Англичане сожгли наши фермы дотла.
Англо-бурская война была давным-давно, но, когда Анна открыла глаза, они смотрели на нас так, будто дело было вчера. Мне даже стало неловко – ведь мой отец был англичанин. Я хотела объяснить ей, что предки моего отца – шотландцы и ирландцы. Прабабушка была родственницей ирландского героя Роберта Эммета, которого англичане повесили, обезглавили и четвертовали.
Анна нежно провела большим пальцем по кончикам остальных, посмотрела куда-то мне за плечо, словно заглядывая в прошлое, и сказала:
– Но Тини была другая, уверяю вас. С ней я снова вернулась в детство, когда девочкой играла у реки. Когда еще не знала, что жизнь – это не сахар. От нее веяло той чистой водой. Сладостью и свежестью.
Она посмотрела на Джесси и сказала:
– Я любила ее. Но я не дура. Я знала, что она не отвечает мне взаимностью. Хотя по-своему любила меня. – Ее взгляд блуждал по дебрям сознания. – При виде меня на ее лице
