ведьмам
доение луны, которая обращается в
корову: из этого молока они приготовляют
чародейное масло; когда ведьмы отнимают у луны
все молоко, весь свет (задаивают ее), тогда бывает
лунное затмение[434]. Галицкая пословица говорит:
«солнце светит, дощик крапит, чаровница масло робит»[435]: здесь свет солица и дождь рассматриваются как небесное молоко.
Впоследствии, когда были забыты коренные основы языческих верований, мифические животные утратили свой высший авторитет, и поверья, которые соединялись с ними, перешли на животных обыкновенных. Ведьмам стали приписывать доение обыкновенных коров и поездку на обыкновенных лошадях; ведьм стали окружать обыкновенными волками и змеями. У немцев есть поверье, что старые женщины, уединенно живущие в лесах, скрывают в своих избушках волков, преследуемых охотниками; этих женщин называют матерями волков (wolfmütter)[436]. По поверью русского народа, змеи и волчье сердце составляют необходимую принадлежность чародейных составов, приготовляемых ведьмами и колдунами.
Против веры в мифических волков и огненных змей и особенно против тех чувственных представлений, какие язычество соединяло с этими образами, христианство должно было выступить с особенной твердостью. Язычество не думало скоро уступить новым религиозным истинам, которые отвергали все чувственное. Такая борьба довольно наглядно изображается в народном стихе об Егории-храбром. Святой Георгий, названный в стихе утвердителем на Руси христианской веры, пробираясь по горам и дремучим лесам, сражался с волками и огненными змеями, старинными насельниками земли русской, и побеждал их вместе с нечистой верой языческой:
Святой Егорий проезжаючи,
Святую веру утверждаючи,
Наезжал Егориии на стадо звериное
На серых волков, на рыскучиих…
Ни пройдтить Егорью, ни проехати.
Егорий святой проглаголывал:
«Вы волки, волки рыскучие!
Разойдитеся, разбредитеся
По глухим степям, по темным лесам,
А ходите вы повре́менно,
Пейте вы, ешьте повеленное
От свята́ Егория благословения!
Святой Георгий между простолюдинами почитается покровителем стад[437].
Еще же Егорий поезжаючи,
Святую веру утверждаючи,
Басурманскую веру побеждаючи,
Наезжал Eгoрий на стадо на змеиное:
Ни пройдтить Егорью, ни проехати.
Егорий святой проглаголывал:
«Ой вы гой ecи змеи огненные!
Рассыпьтесь змеи по сырой земле…
Пейте и ешьте из сырой земли[438].
Любопытен вариант этого места, приведенный г. Сахаровым. Наехавши на стадо змеиное,
Вынимал Георгий саблю острую,
Нападал на стадо змеиное,
Ровно три дня и три ночи
Рубит, колет
Стадо змеиное,
А на тpeтий день ко вечеру
Посек, порубил стадо лютое.
После того он утвердил веру крещеную и принял землю светло-русскую под свой великой покров[439]. Огненные змеи в старинных народных сказках являются представителями нечистой языческой веры. Змей Горынчище назван в народной песне еретиком; о змее Тугарине и Тугарине змеевнче сказано, что они держались еретичеством.
Миф в пространстве жизни
Сказка и миф
До последнего времени существовал несколько странный взгляд на народные сказки. Конечно, их тщательно собирали, с уважением относились к их поэтическим образам (хотя последних и не всегда понимали), пользовались некоторыми сообщаемыми ими подробностями, как свидетельством о древнейших верованиях, ценили живой и меткий их язык, искренность и простоту эстетического чувства; но в то же время в основе сказочных повествований и в их чудесной обстановке видели праздную игру ума и произвол фантазии, увлекающейся за пределы вероятности и действительности. Сказка – складка, песня – быль, говорила старая пословица, стараясь провести резкую границу между эпосом сказочным и эпосом историческим. Извращая действительный смысл этой пословицы, принимали сказку за чистую ложь, за поэтический обман, имеющей единой целью занять свободной досуг небывалыми и невозможными вымыслами. Несостоятельность такого воззрения уже давно бросалась в глаза. Трудно было объяснить, каким образом народ, вымышляя фантастические лица, ставя их в известные положения и наделяя их разными волшебными диковинками, мог постоянно и до такой степени оставаться верен самому себе, и на всем протяжении населенной им страны повторять одни и те же представления. Еще удивительнее, что целые массы родственных народов сохранили тождественные сказания, – сходство которых, не смотря на устную передачу их в течение многих веков от поколения к поколению, не смотря па позднейшие примеси и на разнообразие местных и исторических условий, обнаруживается не только в главных основах предания, но и во всех подробностях и в самих приемах. Что творится произволом ничем не сдержанной фантазии, то не в состоянии произвести такого полного согласия и не могло бы уцелеть в такой свежести; творчество не остановилось бы на скучном, тождественном повторении одних и тех же чудес, а стало бы выдумывать новые. Доказательством служат все искусственные подделки под народные рассказы, подделки, в которых чудесное близко граничит с нелепицей и бессмыслием. И к чему народ стал бы беречь, как драгоценное наследие старины, – то, в чем сам бы видел только вздорную забаву? Нет, сказка не пустая складка; в ней, как и вообще во всех созданиях целого народа, не могло быть и в самом деле нет ни нарочно-сочиненной лжи, ни намеренного уклонения от действительного мира. Точно также старинная песня не всегда быль; она большей частью только переносит сказочные предания на историческую почву, связывает их с известными событиями народной жизни и прославившимися личностями, и чрез то вставляет стародавнее содержание в новую рамку и придает ему значение действительно-прожитой былины. Сказка же чужда всего исторического; у нее другая задача, другие цели. Предметом ее повествований был ни человек, ни его общественные тревоги и подвиги, а разнообразные явления всей обоготворенной природы. Чудесное сказки есть чудесное могучих сил природы, и потому в собственном смысле оно нисколько не выходить за пределы естественности, и если поражает нас своею невероятностью, то единственно потому, что мы утратили непосредственную связь с древними преданиями и их живое понимание.
Происхождение тех баснословных представлений и образов, из которых создались народные сказки, тесно связано с происхождением самого языка и начальных воззрений человека на природу. Первобытные языки, как убедительно доказано новейшими филологическими разысканиями, были исполнены метафор, и это условливалось самою сущностью человеческого слова. В эпоху своего создания, слово являлось не техническим обозначением известного понятия, а живописующим, наглядным эпитетом, выражающим ту или другую особенность видимого предмета и явления; оно не в состоянии было уловить всего объема, передаваемого им понятия, а указывало на одну из более резких, более кидающихся в глаза его сторон. Отсюда, во-первых, возникла потребность в сопоставлении многих слов, выражающих различные качества одного
