– Ох, любимый мой, клянусь богами, мне еще не было так хорошо, – промурлыкала Энния, склонив кудрявую растрепанную головку к нему на плечо. – Я так мечтаю, чтобы ты вернулся ко мне и, как прежде, ночевал в моих покоях. У меня есть надежда? Скажи, не мучь меня.
Макрон упрямо тряхнул седой головой, гневаясь на себя за непростительную слабость к изменнице. Но стоило заглянуть в ее ласковые, просящие глаза, как он смягчился. В голову закралась мысль о том, что сейчас ему стоит быть к Эннии благосклонным, чтобы развеять подозрения Калигулы о неудачном похищении его невесты.
Почему Клавдилла тогда не выдала его? Он терялся в догадках.
Энния заметила, как нахмурились его брови, и испуганно отпрянула, оправляя тунику.
– Подожди, моя дорогая, – чело Макрона прояснилось, – я уже не держу на тебя зла. Устоять перед твоими чарами невозможно, ты так прекрасна.
Энния растаяла и прильнула к широкой груди мужа:
– Спасибо, что вернул счастье в наш дом. Клянусь Юноной, я больше никогда не оступлюсь и буду принадлежать душой и телом только тебе одному. Да покарает меня богиня, если брошу хоть один ласковый взгляд другому.
Она едва смогла подавить тяжелый вздох, произнося лживую клятву. Пусть ей сегодня удалось одержать победу над мужем, который теперь слепо будет ей доверять, как прежде, но изменник Калигула… Сердечко еще долго не оправится от той раны, что он нанес, нарушив обещание.
– Скажи, любимый, – спросила молодая женщина, лукаво улыбаясь, – известие о помолвке друга смягчило твою суровость? Наверное, Калигула счастлив, и ты позавидовал ему?
– Нет, в моем сердце нет зависти к этому сопливому недомерку, – стиснув зубы, проговорил Макрон. – Хотя его невеста и прекрасна, как сама Венера. В жизни я не встречал подобной красоты. Но и совершенство может надоесть со временем, а они ведь только встретились после долгой разлуки. К тому же тебе известна репутация Калигулы как ветреника и кутилы. Эту девчонку еще постигнет суровое наказание за строптивость и тщеславие.
Энния озадаченным молчанием ответила на этот резкий выпад. Макрон не мог догадываться о ее чувствах к Гаю – вряд ли тот рассказал ему о ее визитах. Это сделало бы невозможным сегодняшнее примирение. Но чем Гай заслужил столь грубое оскорбление от друга? Эннию заинтересовала и причина ненависти ее мужа к невесте наследника. Где они встречались? И что могло произойти меж ними?
XVIII
Огромный дом Домициев на южном склоне Палатина, напоминающий базилику, поражал своими размерами. Толстые пилястры гордо возносились вверх, упираясь в мощную крышу с искусно вылепленными барельефами, – невозможно было разглядеть их рисунок, настолько высоки были стены. Бронзовые химеры на дубовой двери скалили зубастые пасти на храм Мира из белоснежного мрамора. Мозаичная надпись на пороге гласила: «Проходи мимо» – вместо обычного «Salve», а рядом на железной цепи сидел чернокожий раб с отталкивающей физиономией. Клиенты не осаждали этот знатный дом, предпочитая не водить знакомства с его хозяевами.
Луций Домиций, знаменитый предок древнего рода, удостоился своего прозвища Агенобарб[5] в незапамятные времена, после того как римляне одержали победу над латинами при Регилльском озере[6]. На пути перед Луцием предстали юноши-близнецы Кастор и Поллукс и повелели ему возвестить сенату и народу об одержанной победе, о которой еще ничего не было известно, а в доказательство своей божественной силы коснулись его щек, и волосы на них из черных стали рыжими, медного цвета. Удачу принесла древнему роду эта необыкновенная встреча: удостоенные семи консульств, триумфа, двух цензорств, причисленные к патрициям, все они сохраняли прежнее прозвище[7].
Постепенно пороки вытеснили из наследников добрые качества, и в Риме шептались, что в семье Агенобарбов рождаются ныне лишь дикие, кровожадные разбойники, не брезгующие ростовщичеством и обманом, погрязшие в преступлениях и пороках. Август особым эдиктом в свое время был вынужден обуздать жестокость Домиция, отца Гнея, мужа Агриппиниллы. Будучи консулом, он выводил на подмостки в мимах римских всадников и матрон; травли показывал и в цирке, и по всем городским кварталам, а гладиаторский бой устроил такой кровавый, что ужаснулись многие.
Последний отпрыск рода превзошел предков в заносчивости, расточительстве, жестокости и разврате. Агриппиниллу, сестру Гая Цезаря, насильно выданную за него замуж по воле Тиберия, он поначалу невзлюбил из-за ее невзрачности, но после восемнадцати лет она вдруг похорошела, а к двадцати завоевала славу одной из первых красавиц Рима. Она сумела тонко сыграть на его ревности, даже не опечалясь, что нескольким ее поклонникам он переломал ноги, и благодаря этой ревности он наконец воспылал к ней запоздалой страстью. К тому же ему понравилось и то, что она оказалась искусна в любовных утехах и охотно закрывала глаза на его похождения. Ссоры меж ними были нередки, и иногда Агриппинилла подолгу не выходила из дома, пряча синяки, но, едва наступал мир, они любили друг друга неистово и ненасытно.
Утреннее солнце робко скользнуло тонкими лучами по ощерившимся мордам бронзовых химер и испуганно отпрянуло, будто сомневаясь, стоит ли будить обитателей этого мрачного дома. Но затем, осмелев, кинуло косой пучок лучей через комплювий, выхватив ярким пятном затейливый узор на мозаичном полу. Утренний свет растекался по атриуму, золотя мраморных муз и прекрасного Аполлона, стоящих в проемах между кубикулами. Тускнели огоньки бронзовых светильников, рабы начали уборку, из кухни потянулись вкусные запахи – дом оживал.
На широком ложе, инкрустированном золотом и слоновой костью, Агриппинилла металась в беспокойном сне на скомканных простынях, запутывая облако роскошных рыжих волос, и слезы лились из-под длинных ресниц. Неожиданно горький стон вырвался из ее уст, и она резко села, спрятав мокрое лицо в ладонях. Молодая рабыня испуганно наблюдала за ней, сжавшись в комок в углу. Все было приготовлено к пробуждению госпожи: и чан с теплой водой, и голубая туника, и маска из теста на ослином молоке, а новые прекрасные украшения искусно выложены на столике перед ярко блестевшим зеркалом.
Рабыня знала, что расстроило госпожу. Три дня назад ее мужа обвинили в разврате и прелюбодеянии с собственной сестрой и бросили в Туллиеву тюрьму. Но она не понимала, почему Агриппинилла так сильно убивается, если за день до этого он сильно избил ее и едва не утопил, сбросив в круглый имплювий посреди атриума на глазах у домашних рабов. Мокрая испуганная Агриппинилла, жадно хватая воздух разбитым в кровь ртом, едва выбралась из воды. Неужели она забыла об этом страшном оскорблении? Или боль от побоев уже поутихла? Ведь из-за жестокого неистового нрава Агенобарба она год назад уже выкинула недоношенного ребенка, и похоже на то, что никогда не сможет стать матерью.
