Гай поцеловал ее:
– Осталось немного. Я готовлю такое грандиозное торжество, что весь Рим будет потрясен. Не расстраивайся только, моя Юния, но сегодня вечером я отбываю на Капри к императору. Мне надо решить с ним кое-какие вопросы. Сразу после обеда у Макрона – заметь, я принял его приглашение только из-за тебя, – меня будут ждать преторианцы, которые мне выделены для сопровождения. Я вернусь через несколько дней.
Непрошеная слезинка заблестела в густых ресницах. Юния тайком смахнула ее.
– Несколько дней, я надеюсь, пролетят незаметно, – сказала она, а в прелестной головке уже зародился дерзкий план.
Они еще долго гуляли под сенью деревьев, взявшись за руки и не обращая внимания на любопытные взгляды со всех сторон.
Энния смотрела вслед уплывающей лодке и хмурилась, брови ее слились в одну тонкую черту, выражая недовольство. Калигула даже не посмотрел в ее сторону, очарованный своей невестой. Агриппинилла тронула ее за плечо.
– На тебя обращают внимание, подруга, прекрати выставлять напоказ свои страдания, – шепнула она.
Энния вздрогнула, с усилием раздвинула в улыбке тонкие губы и повернулась к знакомым:
– Пение александрийки растрогало меня. В Риме я не слышала ничего подобного.
Лодка причалила к берегу. Молодые женщины легко спрыгнули на зеленую траву, Ливилла с Виницием распрощались со всеми, с ними уехал и Ганимед. Энния и Агриппинилла остались одни среди раскидистых зеленых деревьев.
Невия увлекла подругу в глубь сада, усадила рядом на мраморную скамью и наконец-то дала волю слезам.
– И давно ты влюблена в моего брата?
Энния всхлипнула в ответ.
– Как ты могла увлечься им? Знаешь ведь прекрасно – его любовные связи недолговечны и несерьезны. Мне жаль тебя от души, подружка.
– Мы не были близки, не были, несмотря на мою настойчивость. Я тайком бегала к нему во дворец, как влюбленная кошка, но он остался глух к моим мольбам. Я не понимала долго, что останавливает его, он ссылался на дружбу с Макроном, даже обещал жениться, когда станет цезарем, а сам…
Крупные слезы катились по ее нежным щекам и капали на драгоценный наряд. Агриппинилла рукавом столы принялась осторожно вытирать их.
– Потише, потише, – зло шептала она. – Успокойся же, приди в себя. На нас обращают внимание гуляющие. Не стоит давать пищу слухам. Я, как видишь, спокойна, хотя мой муж в тюрьме. Лучше вернемся к тебе.
XIX
Роскошные сады виллы «Юпитер» благоухали, источая дивный аромат цветущего персика. Золоченая крыша сверкала, переливаясь на солнце, заставляя жмуриться рабов, работающих в саду. Рисовальщики тщательно расписывали стены розового парфянского мрамора золотой краской, Сегест наблюдал за их работой. Нестерпимо палило полуденное солнце, и управляющий беспрестанно обмахивался широким веером, подгоняя рабочих.
Сам Тиберий в полумраке перистиля, завешенного пологом цвета апельсина, наслаждался покоем. Молоденький кареглазый Вителлий нежным голоском мурлыкал любовную песенку, аккомпанируя себе на лютне. Цезарь выделял его из своих любимых мальчишек, предпочитая проводить с ним жаркие каприйские ночи. Улыбка тронула его тонкие губы, едва он вспомнил смятение на лице его отца, сенатора, которому было объявлено, что малыш Вителлий отправится с цезарем на Капри.
Тиберий ласково поманил к себе музыканта и, усадив на колени, принялся бурно ласкать. В этот момент появились спинтрии, тонкие бледные существа, распевающие похабную песенку, и закружились в танце вокруг Тиберия, размахивая полами разноцветных полупрозрачных туник. Кто-то подхватил упавшую лютню и принялся бренчать. Старик хлопал в ладоши, время от времени целуя сладкие губки Вителлия. Когда вошел Сегест, мальчики тесным кружком уселись около своего покровителя.
– Цезарь. – Рука управляющего взлетела в приветственном жесте. – Приехал Гай Цезарь. Он просит о встрече.
– Пусть войдет! А вы, милые малютки, ступайте поспать, сегодня мы славно повеселимся ночью. Вы нужны мне свеженькие и отдохнувшие.
Щебеча, спинтрии проскользнули в ойкос, отделенный от атриума тяжелым занавесом.
Калигула в одежде преторианца вступил в зал:
– Приветствую тебя, мой отец!
Он почтительно приблизился, пал ниц, поцеловал огромную сморщенную лапу Тиберия, на миг задержав взгляд на перстне с печатью. Тиберий этого не заметил.
– Каковы вести из Рима? Макрон передал с тобой бумаги?
– Да, мой цезарь, все документы и отчеты при мне, – Калигула говорил все это, не поднимаясь с мраморных плит пола.
Тиберий наконец соизволил разрешить ему подняться. Гай Цезарь устроился у его ног на маленькой скамейке, где только что сидели спинтрии, и подал цезарю свитки.
– Так, это доносы, казни, – бормотал старик, разворачивая каждый, – разводы, браки, а вот и то, что нужно. Ты просматривал мою почту?
Неожиданный вопрос застал Гая врасплох.
– Нет, мой отец. – Он попытался вновь поцеловать руку Тиберию, но тот брезгливо ее отдернул.
– В этом свитке расчеты, присланные из императорской казны. Что за свадебные торжества ты готовишь, наследничек? А вот, – Тиберий развернул еще один пергамент, – список твоих долгов. Ты сошел с ума? Какое право имел ты, жалкий щенок, выкупать у казны дом моей матери, заняв денег у Агриппы? Я уничтожу тебя, глупый выродок!
Калигула рухнул как подкошенный к ногам цезаря и принялся покрывать поцелуями край пурпурного плаща, стараясь не замечать дурного запаха от сандалий Тиберия.
– Прости меня, отец! Я ничтожество, у меня нет имущества после смерти родных, я долго жил у бабки, пока ты своей милостью не дал приют в роскошном дворце. Я ценю, отец, твою доброту. Но я не мог поступить иначе, даже зная, что навлеку на себя твой справедливый гнев.
Тиберий удивленно посмотрел на Калигулу, униженно ползающего у подножия солиума.
– Мудрый Гораций советовал ничему не дивиться на этом свете, но я, признаться, поражен. Что за червь безумия гложет твой мозг, Гай?
– Я люблю свою невесту. С таким трудом добившись твоего разрешения на ее возвращение, отец, я не мог признаться ей, что нищ. И ради нее я совершил столько глупостей. Но прошу тебя, не гневайся более.
Старый цезарь поклялся бы в этот миг, что бездушный Калигула плачет. Или это луч солнца бросил торопливый отблеск? Тиберия позабавило отчаяние Гая. Что же это за девушка, ради которой он совершил уже столько безумств?
– Она худа или пышна формами? Какие волосы, какие глаза? Спокойный ли нрав? – принялся он засыпать Калигулу вопросами.
Тот озадаченно молчал, лихорадочно соображая, что кроется за этими расспросами. И наконец решил рискнуть, уверенный в своей счастливой звезде:
