увы! едва ли возможно „полное исправление“. В настоящую кампанию, излагает далее адм<ирал> Мессер, в состав отряда испытуемых судов входили следующие суда: броненосец береговой обороны „Адмирал Сенявин“, крейсер I ранга „Россия“, броненосец береговой обороны „Адмирал Ушаков“, эскадренный броненосец „Петропавловск“, мореходная лодка „Храбрый“, броненосцы „Полтава“ и „Генерал-адмирал Апраксин“, транспорт „Бакан“, крейсер „Владимир Мономах“ и линейный крейсер „Абрек“.
Адм<ирал> Мессер делит эти суда на две группы; к первой он относит четыре: „Адмирала Ушакова“, „Россию“, „Бакана“ и „Абрека“, остальные ко второй, в том числе „Петропавловск“ и „Полтаву“. Первая группа, по его словам, характеризуется „большей законченностью и большей удовлетворительностью работы“, вторая — „противоположными свойствами“, т. е. неудовлетворительностью работы. Вот как в частности описывает он испытание „Петропавловска“:
„Испытание правого кормового кочегарного отделения откладывалось с недели на неделю на броненосце `Петропавловск`, и когда, наконец, произвели опыт, то могли накачать воды в отделение только до 5 футов 11 дюймов, а затем горизонт воды не поднимался выше, так как вода уходила в соседние отделения. Очевидно, что число пропущенных заклепок и непрочеканенных швов на этом корабле осталось значительное. Испытание на нем же двойного дна, даже без трубки для увеличения давления, было тоже неудовлетворительно“.
Чтобы понять значение водонепроницаемых переборок, необходимо знать, что эти переборки образуют целую систему отделений в корпусе судна, обеспечивающих его от затопления, вследствие ли пробоины снарядом или вследствие удара о камень. Отделения разграничиваются наглухо стальными листами, склепанными совершенно так же, как клепаются паровые котлы. Чтобы достигать своей цели, этим переборкам необходимо не только не давать никакой течи, но и противостоять серьезному внешнему давлению столба воды. Заклепки отстоят друг от друга на известное расстояние, и, где заклепки пропущены, течь неизбежна. Оказывается, на „Петропавловске“ было немало пропущенных заклепок».
Далее г. Токаревский указывает, что самое испытание переборок производилось далеко не совершенным способом:
«Что делает каждая кухарка, желающая узнать, течет ее кастрюля или нет? Она, конечно, не смазывает ее внутри водою, а наполняет ею кастрюлю и затем смотрит, нет ли течи. К сожалению, мы весьма мало интересуемся тем, что делают у себя наши кухарки, иначе мы не пробовали бы водонепроницаемость переборок на судах брандспойтами, а давно бы наполняли отделения водою. Ведь переборки служат для того, чтобы противодействовать потоплению судна во время аварии, а при аварии вода не смазывает переборки, а наполняет отделения. Поэтому и был предложен, сравнительно только недавно, адмиралом С. О. Макаровым способ испытания водонепроницаемых отделений наполнением их водою».
К сожалению, «Петропавловск» не испытывался по способу С. О. Макарова; довольствовались брандспойтом, но и при таком испытании переборки оказывались «неудовлетворительными»!
Разумеется, недостатки, замеченные во время испытания, позднее исправлялись, но вот что говорит об этом адм<ирал> Мессер:
«В судах такой постройки едва ли возможно полное исправление. Действительно, на полуготовом корабле большие площади дна и бортов заняты котлами, машинами и другими сооружениями, оставляющими большое количество углов, с трудным доступом даже для осмотра, а тем более для таких работ, как клепка, чеканка».
Вот почему совершенно прав был «Русский труд», когда, перепечатав эту статью, он восклицал:
«Лучше узнать теперь, что лучшие и наиболее дорогие в смысле своей стоимости наши броненосцы представляют миллионы пудов испорченной стали, железа, меди и угля, чем узнать это тогда, когда этой испорченной стали была бы вверена жизнь наших доблестных моряков и честь России».
Повторяем, гибель «Петропавловска» — роковая случайность, как бы стихийное несчастье. Но если в этой случайности хоть в самой ничтожной степени, хоть в тысячной доли виноваты мы сами, — и то уже страшно. Не будем сваливать вину один на другого, но хорошо запомним этот беспощадный урок. Каждый на своем месте, честно исполняя свой долг, служит родине. И если никому не придется со стыдом и отчаяньем говорить: «Я виноват», — мы избежим, может быть, многих и многих «роковых случайностей».
<1904>
Метерлинк-утешитель
(О «желтой опасности»)
Морис Метерлинк, недавно еще «властитель дум» своего поколения, ныне — экс-пророк, фельетонист субсидируемого «Фигаро» и любезного бюргерам «Берлинер Тагеблатт», занялся в своей последней книге «Le double jardin»[36] утешением и успокоением смятенных современных душ. Ласкательным голосом аббата-исповедника, перед которым рыдает нервная француженка, говорит он своим читателям о пчелах и шпаге, о «рулетке» и всеобщем избирательном праве, а под конец, в статье «Оливковая ветвь», и о современном политическом положении. «Уже много столетий, — пишет он, — занимаем мы эту землю, и самые страшные опасности — все уже в прошлом. Каждый проходящий час увеличивает наши шансы на долгую жизнь и победу. Общая сумма культурности на всем земном шаре никогда не была так высока, как теперь. Афины, Рим, Александрия были только лучезарными точками, котором грозил окружавший и, наконец, всегда поглощавший океан варварства. Ныне, если не считать желтой опасности, которая, кажется, не серьезна, уже невозможно, чтобы нашествие варваров погубило в несколько дней наши существенные завоевания. В худшем случае можно ожидать только остановки ненадолго и перемещения духовных богатств».
[Откуда эта самоуверенность тона? И откуда это сытое самодовольство? Оправдывают ли их история и события дня? И] не ирония ли Случая, которого сам Метерлинк признает за божество и который часто оказывается божеством, любящим зло посмеяться, — не ирония ли Случая, что эти самоуверенные и самодовольные слова прозвучали именно в дни Ляоянских боев?
Разумеется, не войны двигают историю, не сражения, не взятие крепостей и городов: это — истина элементарная. Но война вскрывает и обнаруживает те силы, которыми живут народы и которые иначе легко ускользают от внимания наблюдателя, особенно современника. Теперь, когда судьбы Рима свершились, нам совершенно ясно, что Цезарь должен был восторжествовать над сенатской партией и что не битва при Фарсале превратила республиканский Рим в императорский, а неумолимая последовательность его исторического развития. Но для современников Цезаря, в буре гражданских войн, это было далеко не так явно, и для этих современников война с Помпеем была роковым, поворотным событием, сразу открывшим всем глаза на те новые силы, которыми втайне уже жил Рим. Не намечают ли для нас потрясающие события Дальнего Востока то русло, по которому ринется поток ближайших событий? Не дано ли нам подсмотреть при молнийных вспышках растущей грозы страшное будущее, подстерегающее нас — самоуверенных, нас — успокоенных?
Колумб, думая, что достиг через Атлантический океан берегов Индии, воскликнул: «Что за маленький мир!» Мы дожили до дней, что мир действительно стал маленьким в том смысле, что стал ограниченным, обозримым. Недавно умерший Стэнли был едва ли не последним путешественником по неизведанным странам. Люди, подобные ему, становятся столь же вымершим
